Леон во весь голос продолжал:
— Самодержавию нанесен еще один удар. О чем говорит нам это поражение? Оно со всей ясностью показывает всю гнилость самодержавия и бездарность царских генералов. Падение Порт-Артура еще раз показывает рабочему классу и всему народу, что царизм продолжает эту сумасшедшую бойню только для того, чтобы отвлечь пролетариат от борьбы за свои насущные права. Но самодержавие просчиталось: рабочий класс России продолжает борьбу…
Леон передохнул, посмотрел по сторонам и, не заметив ничего опасного, во весь голос крикнул:
— Пора кончать с таким правительством! Настал час поднять нашу мозолистую руку и силой свергнуть проклятый царский строй. Становитесь под знамя Российской социал-демократической рабочей партии, товарищи! Готовьтесь по первому кличу все, как один, выступить на решительную схватку с царизмом и со всеми нашими угнетателями! Да здравствует Демократическая Республика! Да здравствует свобода!
В это время прискакал наряд казаков. Быстро спешившись, казаки рассыпались цепью вдали. Рабочие не видели их, так как стояли к ним спиной, но Леон увидел и сказал Ткаченко:
— Казаки. Говори кратко.
Ткаченко взобрался на табурет и начал речь, и в это время раздался залп. Все обернулись, грозно зашумели:
— Порт-Артур кидают японцам, а своих — стрелять?
— Это холостой! Казаки, они тоже люди!
— Долой их всех, царевых слуг!
— Тикай, а то перестреляют!
— Сто-ой на месте! — крикнул Щелоков.
Некоторые рабочие шарахнулись в сторону, стали прыгать с моста на лед, но большинство стояло на месте, так как вперед пройти нельзя было, а позади были наставлены дула винтовок.
И тут случилось непонятное: какой-то полицейский чин подбежал к казачьему офицеру и стал что-то возбужденно говорить, размахивая руками. Казаки опустили винтовки и сошлись в группу, а потом сели на лошадей и ускакали.
Ткаченко сменил Щелоков и громовым басом сказал:
— Рабочий — это сила! Вон прискакали и ускакали назад казаки. Что это такое? Это есть неподчинение властям. Значит, верно тут говорили: весь народ проклял правительство. Так долой его! Требовать свободы и братства! Долой войну!
Прогудел гудок, но митинг продолжался, и на него шли с поселков и бежали из завода новые и новые рабочие. Леон сделал знак Ткаченко, и тот крикнул:
— Запомните наши слова! А теперь расходитесь, товарищи.
Какой-то пожилой рабочий в брезентовой куртке поверх шубы подошел к Леону и сказал:
— Зря распустили народ. Только послушать пришел, а вы уж закончили. Из доменного я, ребята прислали.
— Ничего, папаша, — ответил Леон, — было бы желание, а речи ты еще послушаешь.
— Да речи — они что ж, сынок? Они — хороши, а только пора и за дело браться. Так они, правители такие, всю Россию отдадут врагу, а не только Порт-Артур, — сказал какой-то старик в старом, облезлом треухе.
— А и отчаянные! Днем, на виду у главной конторы, собрали ползавода, а?
Леон узнал голос и обернулся.
Это был Иван Гордеич Горбов.
Лука Матвеич заехал в Югоринск на несколько часов, направляясь в Баку, и хотел взять с собой Леона, чтобы представить его Кавказскому союзному комитету. Сейчас, выслушав его рассказ о подготовляемой стачке, он решил не говорить ему о своих намерениях и Опросил:
— Ну, как тебе нравится наш новый орган большинства? «Вперед»… Хорошо сказано, а? Я знал, что для Горбова эти статьи Владимира Ильича не пройдут бесследно. Да и безопасно тебе получать.
Леон усмехнулся, сложил газету вчетверо и, спрятав ее, ответил:
— Задумался Иван Гордеич серьезно. Да и не он один. Мне теперь кажется, будто у меня выросли крылья и прибавилось сто человек активистов… Мы переложили статью о Порт-Артуре на листовку. Эти слова зажгли сердце каждого рабочего. И листовку по хуторам разбросали.
И опять Лука Матвеич добродушно улыбнулся и сказал:
— Правильно, пора и мужика звать под наше знамя. Только ты говори попроще: «дошли эти слова до каждого человека». А то: «выросли крылья», «зажгли сердце»…
Леон смутился.
— Жаль, что тебя не было во время нашего митинга.
— Я тебе запрещаю оглядываться на меня и Чургина. Обошлись? И хорошо. Кстати, я в это время сидел в курьерском поезде, как знатный иностранец. Мосье Дюран я пока, по паспорту, — хитро посмеиваясь и поглаживая бородку и подстриженные усы, сказал Лука Матвеич. — Боюсь вот только нарваться на какого-нибудь «соотечественника», — не очень горазд я говорить по-французски.
— Да ты и свой-то родной, по-моему, забывать начинаешь, — заметил Леон.
— Родной? — удивился Лука Матвеич. — Ах, да, понимаю, — спохватился он: — «цыбуля», «борщ». Эх, Леон, мало еще ты нюхал нелегальщины. Я русский, а вот поеду сейчас на Кавказ, вернусь, может, тюрком или грузином.
— А зачем тебе ехать туда? Вихряя оттуда ждем.
