— Ну, как косилочка, Мироныч? — по-деловому спросил Калина уже на улице. — Я слыхал, никак косу порвал?
— Порвали, нехристи! Спасибо, другая в запасе была.
Поодаль от них с группой хуторян шел неказистый, низкорослый казачок Пахом. Всю жизнь мечтавший о чине вахмистра и доселе не удостоившийся его, он любил быть среди знатных людей хутора, умел во-время вставить свое слово в каком-нибудь важном разговоре и был признанным компаньоном атамана.
— А ее можно заварить? — подал он голос.
— Ха! — ухмыльнулся Нефед Мироныч. — Отчего же нельзя? У хорошего хозяина задарма ничего лежать не будет.
Атаман ласково похлопал Нефеда Мироныча по широкой спине и подбодрил:
— Завидую я тебе, кум: в гору прешь здорово… Веялочки…
Косилочка… Гляди, и до молотилки дойдет, а? Молодчина, ей-бо!
У Нефеда Мироныча даже уши покраснели от такой похвалы и заблестели глаза, но он скромно ответил:
— Какие уж там завидки, Василь Семеныч! Веялочки, да хоть бы и косилка — что ж они? Дерево да железо — и все. А хлопот с ними сколько! То закрутил не туда, то открутил не так, особливо косилка — норовистая, как кобыла, прости бог. А ить ты все один, все сам, в каждую дырку…
— Не сам, сын и дочка есть… Или просватал Аленку-то? — ехидно улыбнулся атаман, подмигнув Пахому.
— Тут и женихов у нас нету, да и не время еще.
— Ну, насчет женихов это ты зря, Мироныч, — вставил Пахом. — А Левка чем не жених? На весь хутор парень!
Загорулькин вспыхнул:
— Латок, по-твоему, на своем базу я не видал?
Атаман поддержал Пахома:
— Не-ет, кум. Ты не обидься, а такого зятя и по ближним станицам не найдешь. Не казак, скажи?
— Да они небось уж не одну ночку спали не в одиночку, — съязвил Пахом.
Казаки рассмеялись и пошли болтать всякое.
Нефеда Мироныча как гадюка укусила. Все больше свирепея и исподлобья поглядывая то на одного, то на другого, он упорно отговаривался:
— Брехня! — а самого подмывало ответить крепким словцом.
— Какая там брехня, Мироныч! А сам не ночевал по молодости?
— А чего тут такого?
Ярости Нефеда Мироныча не бьшо предела. Приняв этот разговор за намеренное оскорбление, трясясь от злобы, он резко повернул в переулок и, не попрощавшись, быстро направился домой.
Кто-то бросил ему вдогонку:
— Ну, держись теперь, Аленка!
— Ты гляди, кум! — предупредил Калина. — Это так, язык почесать… Не вздумай, гляди, чево! Серчать буду.
За угловым домом гудела толпа молодежи. В кругу их, жестикулируя и гримасничая, что-то рассказывал Федька.
Проходившие старухи ругались:
— Видали, люди добрые, где нехристи рыгочут?
— А ить небось еще и не разговлялись, нечистые.
Атаман подошел к хате, и до слуха его донеслось;
— …Ну, Настя это хвать его за пояски да в речку бултых! Это, Василь Семеныча, значит… А потом глядит и вот-вот полымем возьмется от стыда, потому у него такая оказия вышла: он, мокрый как суслик, вылез из речки, а штаны…
Калина вышел из-за угла. Ребята притихли, но Федька, не поняв, в чем дело, продолжал свое, стоя спиной к атаману.
— Позакладывало, сукин сын? — крикнул атаман. — Руки по швам, паршивец!
Федька вздрогнул и обернулся. Улыбка исчезла с его лица, глаза испуганно выкатились, руки задрожали и, наконец, вытянулись по-военному.
Ребята, предчувствуя недоброе, было попятились, но их остановил грозный окрик:
— Не расходись! Какой убегет — сутки холодной!
Калина вздернул бритым подбородком, строго оглядел парней и приказал им отправляться к панскому саду:
— Загородите стенку да низины обкладете повыше. Да как след чтоб у меня, по-хозяйски, а нет — двое суток холодной каждому! Федьке опосля этого трое суток холодной.
Ребята не отвечали.
— Чево ж молчите, лоботрясы! Понятно, что я сказал?
— Да нонче же праздник, Василь Семеныч, — отозвался Яшка.
— А-а, это ты? — заметил его Калина. — А в сады лазить, гульбища устраивать — будень день? Марш к Панскову саду!
Через полчаса ребята уже гремели камнями, перекладывая заваленную быками стенку панского сада и понося атамана такими словами, что, услышь он их, никто б из ребят не ночевал нынче дома.
А Нефед Мироныч шел домой. Ему хотелось бежать от стыда и обиды, но он шел медленно, чтобы люди ничего не заметили и не оскорбили его имени унизительными догадками. Впрочем, он так ходил всегда, опустив голову и редко замечая встречавшихся хуторян, хотя и знал, кто с ним разминулся. На этот раз он действительно никого из встречных не видел и не слышал их приветствий. Самолюбие его было настолько уязвлено, что он про себя уже отрешился даже от кумовства с атаманом. «Таки при народе так меня страмить? Над Загорулькой такие насмешки строить? У-у… — скрипел он зубами, — атаман тоже… Сопля ты супротив Загорульки!»
Вдруг он остановился, по-волчьи неуклюже повернул голову. Вдоль дороги, сутулясь, удалялся Игнат Сысоич. «Гм… спросить? Обидится. А-а, да плевал я на них», — решил он в уме и окликнул:
— Сысоич, погодь-ка! — Вернувшись, он запросто подал Игнату Сысоичу руку. — Ну, здорово ночевали, с праздником!
