— Слава богу, спасибо, — Игнат Сысода недоверчиво протянул свою руку, подумав: «То шкоду, как бирюк, делал и атаманом стращал, то совсем по-свойски», а вслух с хитрецой проговорил: — А мне сдалось, будто машина тебе дорогу загородила от своих людей. Ни на кого и не смотришь..!
— Сохрани бог! Голову она заморочила — не сбрешу. Да шутка ли, Сысоич? Сто семьдесят золотых отвалил, а оно — то косогон, то чертогон не берет, — чистая беда! Не-ет, чтоб своих людей и не примечать? Упаси бог. — Нефед Мироныч даже перекрестился в подкрепление своих уверений.
— Ну, тогда так… А машина — это правда, она ума требует. Да и хозяйство, как ни говори, не маленькое, — в тон ему сказал Игнат Сысоич. — Мое — какое оно там? И то как белка в колесе маешься. А тут еще беда — корову как бы прирезать не пришлось.
— Господь с тобой!
— Не ест. Забегал до лекаря, обещался зайти.
— Ну-у, Сысоич… У всякого бывает, так и духом падать? В нашем деле хлеборобском нельзя, чтобы все как по маслу шло.
— Дай бог, чтоб по-хорошему кончилось.
Нефед Мироныч, помолчав немного, участливо пробасил:
— На край — подмогнем как-нибудь. Чево ж теперь, в петлю лезть из-за паршивой животины?
Игнат Сысоич посмотрел ему в лицо, но ничего плохого на нем не увидал и ответил:
— Спасибо, Мироныч. Может, беда минует…
Нефед Мироныч понимал недоверие к нему Дорохова, но его нисколько это не интересовало. Он оглянулся по сторонам, задумчиво погладил подстриженную черную бородку и, запинаясь, неуверенно повел свою речь:
— Ты вот что скажи, Сысоич…. Левка твой, как он? Ну, как бы тебе сказать… по-нашему, по ребячьему?.. Девок он не того, не портит?
Игнату Сысоичу все стало понятно. Обида, стыд и досада на Загорулькина за такие расспросы возмутили его, но он сдержанно ответил:
— Это ты зря! Ну, не без того, гуляет, должно, с какой, да, может, и с твоей доводилось: так какая же в том беда? И мы с тобой гуляли парнями, так рази же?..
— Да я так… Ты не серчай. Левку я знаю, вроде не должен, — сам стыдясь неловких вопросов, стал оправдываться Нефед Мироныч и вдруг заторопился: — Ну, прощевай, Сысоич. Токмо, — он поднес палец к губам, — ни гу-гу про это, а то и дружба врозь! — И, повернувшись, зашагал к дому.
Игнат Сысоич сплюнул с досады и пошел своей дорогой.
— И не совестно спрашивать у отца? Главное — «дружба врозь». Тьфу!
— Чево плюешься, сваток? Здорово ночевали! — крикнул шедший навстречу Фома Максимов. Сватком он назвал его шутливо, зная, что Федька рано или поздно посватается к Насте.
— Слава богу… Да так, спас нонче, яблоки с медом люди едят, а у меня слюни текут. Жизня!..
Большой, на фундаменте, дом Загорулькиных был, самым богатым в хуторе. Белая железная крыша его с двумя петухами виднелась далеко из степи.
За частоколом, в палисаднике, высились два ровных, как свечи, белолистных тополя, меж ними, как купчиха, стояла старая, увешанная розово-желтыми плодами жердела. На грядках полно было цветов, тут же, золотясь на солнце, росли молодые подсолнухи.
Просторный двор с трех сторон был огорожен забором, навесом для инвентаря, конюшней, базом, с улицы затворялся высокими тесовыми воротами, а от степных ветров защитился фруктовым садом с пасекой.
Нефед Мироныч открыл калитку, неторопливо вошел во двор. Ласково повизгивая, вокруг него запрыгал большой лохматый пес Рябко.
— Пшел! — Нефед Мироныч ударил его сапогом. Рябко взвизгнул и захромал вглубь двора.
— Где ж тебя носило? Это ж беда, как долго человек от церкви шел! — встретила Нефеда Мироныча Дарья Ивановна.
— А ты что за царица такая, что я должен лететь к тебе сломя голову?
Дарья Ивановна, поняв, что он не в духе, не стала ни о чем спрашивать и только обиженно проговорила:
— Хоть бы на праздник обошелся, как человек!
Сняв пиджак, Нефед Мироныч затворился в горнице, выпил стакан водки и, налив еще полстакана, вышел в переднюю обедать.
Алена, тревожно поглядывая то на него, то на мать, спросила:
— А Яшка где?
— Ну, с праздником, — как в пустой комнате, прогудел Нефед Мироныч, будто не слышал ее вопроса, и опорожнил стакан.
Молча съели по кусочку яблока с медом, потом четыре ложки окунулись в чашку, зачерпнули борща и, поддерживаемые белыми-кусками хлеба, медленно разошлись в разные стороны.
В доме стало так тихо, что было слышно, как звенела над медом пчела.
— Вчерась ночью ведьма нашего гусака в ставу задушила, — нарушила молчание Дарья Ивановна. — Снопом прикинулась, сказывают-.
— Покропи птицу крещенской водой, а то всю перетаскает, раз наладила, — посоветовала бабка.
Алена отвернулась и кашлянула, чтобы не рассмеяться.
После борща так же молча опорожнили сковородку с жарким. Когда стали есть молочную лапшу, с бабкиной ложки на ситцевую, в черную полоску, кофту упала лапша.
— Вы как малое дите все одно, мамаша, — исподлобья взглянув на нее, сказал Нефед Мироныч. — Заляпаетесь всегда, аж тошно глядеть.
Морщинистое лицо бабки побледнело, глаза зло уставились на сына, и она грубым голосом ответила:
