Максимиха презрительно сощурила глаза, стараясь держаться спокойно, но щеки у нее запылали от гнева.
— У тебя что, штанов нету, или покрасоваться выбег? — зло заговорила она. — Да ты хоть навовсе скинь их! Наше дело такое — мы купцы, у тебя товар: не сойдемся, в другой двор завернем… Аленку за Леона отдашь? — спросила она.
Нефед Мироныч ухмыльнулся, головой кивнул куда-то в сторону амбара.
— Сучка вон у меня в девках засиделась, могу задарма отдать.
Подсвашка, не зная, куда смотреть от стыда, дергала Максимиху за кофту: лучше, дескать, уйти и не срамиться, но Максимиха, дрожа от злости и обиды, не унималась:
— Сучку ты себе оставь, а дочку нам отдай. Говори нам ответ.
— Вон со двора! — загремел Нефед Мироныч, кулаком грохнув по дощатой стенке крыльца так, что стоявшая рядом цыбарка упала на землю, и пошел на свах, изогнувшись хорем и обзывая их нехорошими словами.
Свахи попятились назад, боязливо оглядываясь: как бы не натравил собак.
Из землянки вышел Яшка. Уж такого и он не ожидал. «Ну, совсем умом тронулся старый», — подумал он и, поддернув штаны, словно к драке готовился, насмешливо обратился к отцу:
— Правильно, батя. Круши их!.. Только вот подштанники зазря не сняли, оно удобней было бы.
Нефед Мироныч, опалив его лютым взглядом, прогудел сквозь зубы:
— У-у, и ты туда же, су-укин сын! — И, крутнувшись, ушел в дом.
— Господи, Мироныч! Да на весь хутор осрамился. На мир православный весь… — со слезами на глазах встретила его Дарья Ивановна.
— Замолчь! «Осрамился»… Плевать я хотел на хутор твой и на весь мир тутошний!
Возле соседнего дома стояли и смеялись бабы.
А в землянке на кровати рыдала Алена, проклиная рождение свое, дом родительский и отца…
Нефед Мироныч, отдохнув, вышел во двор размяться и без надобности то убирал камешки, то старый инвентарь переставлял с места на место.
В калитке показался Степан Вострокнутов. Заметив хозяина, он поздоровался еще издали и направился к нему.
— О, это ж беда! И идут, и идут — хоть из ружья в них пали! — вполголоса проворчал Нефед Мироныч, выходя из-под навеса.
К нему редкое воскресенье не приходили с какой-нибудь просьбой. Обычно считалось, что Нефед Мироныч, после возвращения из церкви, бывает в хорошем расположении духа и в такие минуты с ним легче было столковаться. Так и Степан: он только что был у свояка, советовался о своем неожиданном горе и, возвращаясь домой, не зная о только что происшедшем во дворе Загорулькина, зашел потолковать о долге. Еще веской он занял у Нефеда Мироныча под проценты тридцать рублей на корову, и вот уже прошел срок уплаты, а у него случилась беда: конь его провалился на мосту в щель и сломал ногу. На днях Степан купил другого, надеясь упросить Загорулькина отсрочить долг.
Нефед Мироныч подошел к нему вялой походкой, недовольно подал руку и презрительно оглядел его наряд. Степан был в старых чириках, в залатанных, убранных в шерстяные чулки шароварах.
— Чего это ты так прибеднился? Лампасину вон черным залатал, картуз сидит не по-казацки… Чи в мужики записался?
Степан посмотрел на свои чирики, на шаровары, поправил картуз.
— По-свойски сказать — бедность, кажись, наступила, а поддержки… — Он развел руками, намереваясь сказать «нету», но сказал другое, поймав на себе выжидающий взгляд Загорулькина. — Только на добрых людей и надежда осталась.
Нефеду Миронычу понравилось это, и он подобрел.
— Ну, рассказывай, с чем хорошим пришел?
Они присели на лежавший под стеной старый каток. Степан, крутя цыгарку, заговорил о своем несчастье, о том, что покупка коня ввела в непосильный расход, и теперь хоть семенную пшеницу продавай, чтобы свести концы с концами. Помолчав некоторое время, он несмело попросил:
— Сделай милость, Мироныч, подожди с долгом до рождества. Ну, хоть режь, а нету сил отдавать. Сам знаешь: казак без коня, что баба без юбки.
Он говорил, не глядя на Загорулькина, тихо, покорно, и по его несмелым движениям, но робкому голосу чувствовалось: стыд и отвращение наполняли в эту минуту его гордую казацкую душу. А вот — надо просить…
— Неладно у нас с тобой получилось, Степан, — сказал Нефед Мироныч после некоторого раздумья. — Я тебе давал весной, ты обещался возвратить еще в жнива, расписка есть, а ноне уже и с зябью люди добрые кончили… Навряд я помогу тебе, станишник. Ты просишь подождать, а завтра другой попросит, а там еще какой — так, парень, здорово нахозяйствуешь. Как-нибудь перебейся, что ж теперя, руки опускать? Я — не солнце, всех не обогрею.
Он грузно встал, делая вид, что разговор кончен, а Степан все еще сидел на катке. Лицо его было задумчиво, хмуро, нижняя губа чуть заметно вздрагивала, но он сдерживался и не давал волю сердцу. Скрутив цыгарку, он откусил кончик козьей ножки, выплюнул его и ушел не прощаясь…
