На другой день его вызвал писарь хуторского атамана и; объявив, что половина его пая переходит в пользование Нефеда Мироныча Загорулькина в обеспечение долга, предложил расписаться на какой-то бумаге. Степан взял испещренную неразборчивым почерком бумагу, долго смотрел на нее, но слова казались непонятными, буквы прыгали. Трясущимися руками он быстро расписался рядом с корявой росписью Нефеда Мироныча и, ударив пером в стол так, что ручка сломалась, торопливо вышел. Он ничего не сказал, но видевшие все это казаки поняли, что он сказал бы, если б можно было сказать.
— За ручку две копейки. Слышишь, Степан? — крикнул писарь и, посмотрев в окно на его невысокую, сутулую фигуру, сердито буркнул: — Придется доложить атаману.
Игнат Сысоич смирился. Коль не отдали Загорулькины дочь, значит не судьба. И посоветовал Леону ехать в город, искать лучшей доли. Ничего ему теперь не хотелось, кроме одного: чтобы сын хорошо устроился. Велев Леону собираться, он один начал работы в поле. В этот раз он решил послушаться совета Ермолаича об удобрении земли навозом, хоть в душе и сомневался в том, что донская земля примет его, как воронежская. По ночам, чтоб не видали и не осмеяли хуторяне, Игнат Сысоич вывез навоз на участок и разбросал его по зяби. Незаметно для себя он начинал тверже верить в успех нового дела и уже подумывал, у кого бы попросить еще навоза, чтобы удобрить хотя бы две десятины, и под каким предлогом. Но надеждам Игната Сысоича не суждено было сбыться.
Вечером в понедельник, когда он накладывал на дроги навоз, готовясь ехать в степь, его позвал к плетню Степан Вострокнутов и сообщил о переходе земли к Загорулькину. Игнат Сысоич сначала не поверил и несколько раз даже переспросил Степана — не шутит ли он?
— Закон на твоей стороне, — сказал Степан, — ты у меня арендуешь не первый год. Но ты землю не отобьешь у него, рази что в Черкасское соберешься, до присяжных. А тут — что Нефед, что атаман — одна шайка. Я подаю прошение наказному, прошу отчислить меня из казаков. Это разор, а не казацтво!..
Игнат Сысоич свалил навоз и не поехал в поле. Перед ним встало самое страшное: остаться без земли. Все свободные мягкие участки хуторского юрта были уже заарендованы, а целинные ему было не поднять.
«…А я ж сделал зябь, хотел весной сеять… На чем сеять? — Конец! Погибель!» — думал он, сидя на завалинке. Ему вспомнилось, как на этом же месте, на завалинке, он увлеченно рассуждал летом о приобретении лобогрейки, и сейчас ему было стыдно и горько за эти свои думы.
Он сидел растерянный и подавленный, не понимая, что надо делать, кому жаловаться… От одной мысли о том, что ему сеять будет негде, его бросало то в жар, то в холод. Земля, смысл его жизни, его радость, — и вот ее нет вовсе. А кругом — необозримая степь и степь.
На другой день Игнат Сысоич не пошел в правление, к атаману, куда собирался с вечера. Посоветовавшись с Фомой Максимовым, он решил не ходить и к Загорулькину. Максимов уверил его, что Загорулькин не является хозяином земли Степана, что она временно перешла к нему лишь в обеспечение долга.
— Степан долг выплатит, и конец Нефедову хозяйствованию, — подбадривал он. — Так что я б на твоем месте пахал без опаски. Если бы он купил ее с торгов, тогда он хозяин. Но это земля войсковая.
И Игнат решил продолжать свое дело.
Однако Нефед Мироныч рассчитал иначе. Получив участок Вострокнутова в обеспечение долга, он и не думал расстаться с ним, а чтобы Степан, уплатив долг, не потребовал возвращения земли, решил пока что сдать ее, якобы в аренду, писарю: тот любой закон мог повернуть как хотел.
Закончив дела в правлении, Нефед Мироныч сам запряг жеребца, взял сажень и поехал на участок Степана, чтобы точно обмерить его.
Стояли погожие дни «бабьего лета». Высоко в небе перились редкие облака, солнце светило неярко, в степи было тепло, и как-то по-особенному легко дышалось.
То и дело низко над землей медленно проплывала длинная паутина, цепляясь за почерневшие стебли подсолнухов, за кусты полыни, и оттого, что она блестела на солнце, все вокруг, как в сказке, казалось опутанным нежнейшими серебристыми нитями.
Заметив еще издали, что на участке кто-то есть, Нефед Загорулькин придержал жеребца, раздумывая, как поступить, и, спустившись в балку, остановился. Вспомнился летний покос дороховской пшеницы, тревожная ночная встреча с Игнатом Сысоичем.
«Может быть драка», — сказал про себя Нефед и посмотрел на длинный плетеный кнут. Потрогав кисть его, он пугнул коня и выехал на участок.
Игнат Сысоич боронил унавоженную зябь, то и дело любовно покрикивая на кобылу:
— Ну, давай, давай, Катька-а! Еще немного, родная, сейчас покурим. — Увлеченный работой, он и не заметил, как сзади его остановилась линейка.
— Помогай бог… — не слезая, процедил сквозь зубы Нефед Мироныч и ядовито добавил — на чужой земле…
Игнат Сысоич остановил лошадь, снял фуражку и рукавом утер потное лицо. Сердце его тревожно — застучало, и он сделал усилие над собой, чтобы держаться спокойно.
