От стеклянного шороха кустов, покачивающихся на ветру, в ушах у него стоял мягкий перезвон. Вспомнилось ему, как летом, в саду, он был с Оксаной, обнимал ее, как катался с ней в станице на каруселях и как тогда стоял над головой такой же приятный звон стекляшек. И он вновь и вновь мысленно возвращался к Оксане. Несомненно, Игнат Сысоич расскажет ей и Леону об этом четвертном билете, как, очевидно, рассказал о золотой пятерке, и передаст о сегодняшнем разговоре. Но достаточно ли этого, чтобы расположить ее к себе? Яшка понимал, что все это в сущности пустяки. Что еще надо сделать, чтобы завладеть сердцем Оксаны, расположить к себе Леона, Чургина? Много, много надо сделать. И Яшка вздохнул: «Мало у меня денег — вот беда! Деньги — это главная сила в жизни. Дай я им три — пять катеринок, и все они были бы у меня в руках. Нет, любой ценой надо избавиться от этой дурацкой службы. Надо поговорить еще раз с отцом и сказать кое-что на понятном ему языке».
Долго колесил Яшка по степи, а когда вернулся домой, было уже совсем темно и в окнах хат светились красноватые огоньки.
Загорулькины только что поужинали. Нефед Мироныч, встав из-за стола, прошелся по комнате, ковыряя спичкой в зубах и громко икая. Дарья Ивановна с Аленой убирали со стола. Настроение у всех было подавленное. Ведь Яшке вскоре уходить на службу, а он опять поругался с отцом и даже не идет домой.
Яшка пришел угрюмый. Не спеша он снял фуражку, молча помыл руки, причесал свои черные волосы и сел за стол.
— Мамаша, налейте мне борща, — глухо сказал он.
Нефед Мироныч налил стакан вина и поставил его перед Яшкой, незлобно проговорив:
— Где это тебя носило? Чи с милой прощался?.. Пей, на службе не балуют им.
Яшка, отодвинув стакан в сторону, принялся есть борщ.
— Не приучайте, — не сразу ответил он. — А то как раз в одних штанах помру, как дед.
Нефед Мироныч смолчал. Сняв чирики, он лег на кровать, заложил руки под голову. «Злой, паршивец, весь в деда вышел», — подумал он, бросив на Яшку хмурый взгляд.
Дарья Ивановна собрала со стола крошки хлеба, спросила у Яшки, не холодный ли борщ, и придвинула к нему вино, сделав знак, чтобы он выпил. Но Яшка опять отодвинул стакан.
Некоторое время прошло в напряженном молчании. Алена торопливо убрала посуду, подмела пол и бросила, мусор в печку. Что-то шепнув матери, она покрыла голову серым пуховым платком и ушла к бабке в землянку.
Дарья Ивановна не прочь была последовать за нею, но опасалась, как бы у отца с Яшкой не вышло драки, и стала мелом подбеливать печку.
Яшка ел быстро и мало, отказался от квашеного молока и, поднявшись из-за стола, стал одеваться.
Нефед Мироныч задержал его.
— Садись, поговорим, — сказал он и тяжело поднялся. Глянув через спинку кровати, выпито ли вино, он остался сидеть на перине, свесив ноги и щупая поясницу, и заговорил глухим голосом — Вот на днях проводим тебя на службу… Ох, боже ж, как колет! — болезненно искривил он лицо.
— Давай отрубей напарю, Мироныч, опять простыл небось, — с готовностью засуетилась Дарья Ивановна, видя, что дело идет к миру.
— Напарь житных… Уйдешь ты на четыре года, может и «прощай» батьке не скажешь, — продолжал Нефед Мироныч. — А вернешься — гляди, и косточки батькины сгниют, и добро все пеплом за ветром пойдет. Вот я и хочу погутарить по-семейному… Куда ты думку больше держишь — в офицерья или по хозяйству пойдешь, когда, бог даст, отслужишь? А может, жениться хочешь, да таишься от нас с матерью? Одним словом, я за тобой давно примечаю: какой-то ты не такой стал, сынок, как летошний год, к примеру. Дуешься, таишь все от нас. Чем я тебя обидел? Говори напрямки, не бойся. Может, я на самом деле не так делаю и обижаю вас с Аленкой? Она ить с тебя примеры берет. Видал? Ушла и хоть бы слово сказала.
Он зашаркал по полу чириками, норовя надеть их на ноги, грузно встал и, принеся из горницы почти полную четверть, стал переливать в нее вино из стакана.
— Купил на проводы, мол, выпьем — по-семейному, а ты и в рот не хочешь брать… Эх, Яшка, Яшка! Надеялся я на тебя, как на каменную гору, а выходит ты… Тройку носишь, даже картуз не казацкий! Чуб даже… — не договорил он и понес четверть в горницу.
Яшка стоял у двери, опустив голову и гладя рукой по черной кашемировой своей фуражке. Настроение у него было и без того подавленное; ему хотелось уединиться, еще раз обдумать свои планы и тогда уже поговорить с отцом окончательно. До призыва оставались считанные дни, надо было торопиться, быть может, придется ехать в Новочеркасск к Оксане, если отец не согласится хлопотать об освобождении от военной службы, а он вот тянет за душу одними и теми же вопросами. Что ему отвечать? Ведь Яшка днем ясно сказал отцу, что не хочет идти на военную службу и просит его помочь откупиться, что он смотрит на жизнь своими глазами и устраивать ее будет по-своему. О чем же еще говорить, если отец не согласен с ним?..
— Мы с вами, батя, не сговоримся. Сегодняшний день меня убедил в этом окончательно.
