— И я хотел об этом. А нет — в Черкасск можно, Аксюта пособит, — подтвердил Игнат Сысоич.
Егор поднял голову, посмотрел на них и не знал, что и говорить от радости. Ведь он за этим-то как раз и пришел! И вот они сами предложили ему помощь.
— Ну, спасибо вам, Сысоич, спасибо, Марья Алексеевна! Спасибо, хуторяне, — растроганно сказал он и встал, не зная, то ли руки пожать им надо, то ли в пояс поклониться. Наконец он пожал руки и поклонился. — Я, по совести сказать, боялся просить: у вас горе было, вас не знал, а самого оно догнало — нашел, где живете. Помогай, Сысоич, а я уже — чем могу. Денег нет, сам знаешь — пару быков пролечил на сынишку, а от пая отрежу десятинки три.
Теперь Игнат Сысоич не верил своим ушам.
— Бог с тобой, да не за что вовсе! Ну, Илюша там или Аксюта, а мы…
— У меня под толокой как раз гуляет три десятины, — продолжал Егор, переминаясь с ноги на ногу. — Бери, и с богом. Надо пособлять друг дружке, оно и горе меньшает от этого.
Игнат Сысоич не знал, куда и посадить своего благодетеля, так что Егору даже стало неловко, что он из пятнадцати десятин пая пообещал три, а не больше, и в душе он был уже согласен прибавить еще две. «Все одно, я всю не обработаю двумя бычатами».
— Может, полбутылочку обласкаем? Алексеевна дудака там жарит, а какая она дичина без беленькой? — предложил Игнат Сысоич, засуетившись, но Егор отказался.
— Дичины можно, а более ничего не надо, Сысоич. Бросил я ее, водку.
— Да оно и хорошо. Я сам в рот не брал, да с Нефедом тогда… — обмолвился Игнат Сысоич и замолчал смутившись.
После обеда Игнат Сысоич живо оделся и направился к Максимовым похвалиться своей радостью и попросить Федьку написать письмо Леону. Он шагал быстро, с легкостью, с какой ходил лет двадцать тому назад, и лишь по его сутулой фигуре видно было: нет, не ходить ему больше молодецкой походкой, не расправить широкую, когда-то могучую спину. Жизнь медленно, но неумолимо сгибала его все больше, и нет силы, чтобы помешать этому. «Половку надо приберечь — кобыле на весну, как находка будет. Пшенички десятинки на две еще-б не мешало перекружить — не забыть бы кружало у Фомы захватить. Кобылица, бог даст, до весны протянет, а там травкой подправится», — сам с собой обсуждал Игнат Сысоич новые хозяйственные планы, распределяя обещанные Егором три десятины. Но десятины эти на редкость оказывались малыми, и он мысленно кроил их на половинки, чтобы посеять и посадить всего, без чего нельзя обойтись в хозяйстве.
Проходя мимо дома Загорулькина, он скосил глаза на высокие тесовые ворота и заметил, что кто-то вышел на улицу.
— Здорово дневали, дядя Игнат! — неожиданно услышал он за своей спиной и с неохотой оглянулся. К нему вразвалку, неторопливо шел Яшка. За последнее время он похудел, стал как бы выше ростом, чернявые усики его отросли, выделялись заметней, и от этого он казался старше своих лет.
Игнат Сысоич давно не встречался с ним и обратил внимание: Яшка был одет в суконную тройку, вместо казацкого картуза на нем была черная фуражка, лицо по-городскому выбрито, и, что особенно бросалось в глаза, вовсе не было чуба.
Яшка подал ему руку, сочувственно сказал:
— Постарели вы, дядя Игнат. Скоро белые станете.
— Побелеешь, парень, от такой жизни.
Некоторое время они не знали, о чем говорить. Игнат Сысоич недоумевал, зачем Яшка его остановил, и неприязненно ждал его вопросов, а Яшка обдумывал, с чего начать, чтобы узнать что-нибудь об Оксане.
— Что это ты в праздничном? — наконец спросил Игнат Сысоич и медленно пошел по скользкой дороге. — Или отсрочку новую дали?
Яшка зашагал рядом с ним, опустив голову и заложив назад руки. Носком сапога он лениво бил по отставшим от земли ледяным коркам, и они, дробясь на кусочки и шурша, разлетались в сторону.
— Иду, — не сразу ответил Яшка. — Она мне нужна, как мертвому новая рубаха, служба та. С отцом только что говорил — мол, нельзя ли опять так сделать, чтобы деньги за меня послужили? Ну, старик поначалу задумался было, а потом расходился так, хоть святых выноси: царь… подпора, казаки, почести, — замолол такое, что я ушел. — Яшка говорил без всякого стеснения, и его слова и вольная манера, с какой он держался, удивили Игната Сысоича.
— Ты, парень, что-то переменился здорово. Казак — и не хочет царю служить! Значит, бунтуешь, выходит? Смотри, отец шкуру сдерет за такие речи.
Яшка усмехнулся.
— Минуло это время, дядя Игнат. Он всю жизнь ходит в чоботах, а нынче калоши в моде… Как Левка там, ничего не пишет? — перевел он разговор, желая приблизиться к цели своей встречи. — Он в Новочеркасск подался чи на шахту?
— Пишет, заезжал к Аксюте, а потом на шахту, к зятю уехал.
Яшка рад был, что Игнат Сысоич сам упомянул об Оксане, и, сразу оживившись, перевел разговор на свое:
— Оксана весной кончает гимназию. Счастливая! А я вот сам учусь, книжки разные в Александровске покупаю, да какое это ученье!
— В офицеры выйдешь. Это другим надо горевать.
