Впрочем в последние пару сотен лет Лель вовсе к полемике не был склонен, стараясь избегать острых углов и встреч со своей глубокоуважаемой семьей, состоящей, по его скромному мнению, из сущностей занятых исключительно собственным увеселением. Не прекращали греметь словно исполинские колокола в Прави пиры; божественными яствами уставлены столы, покрытые скатертями о золотых нитях, разносятся ударяясь о небесные своды мелодии самогудов17, тогда как Явь уже давно приютила зло на землях своих и в душах людей, их топчущих.
Честно сказать, услышанное Лелем на площади не было ему в новинку. Дни, проведенные бок о бок с простыми смертными, складывающиеся в лета, давно дали понять ему, что люди без каких-либо раздумий променяют одну жизнь на десять или двадцать других жизней, а то и вовсе на личное счастье.
Картина становится еще более одухотворенной, а возможно и начинает отдавать нотами праведничества, когда выбранная, нередко образом далеко не случайным жизнь, обрывается во славу богов. Кто же осудит добрых служителей, защищающих семьи свои да соседей и уважающих порядки божественные?
Вот и Лель не мог. Точнее, мог, но не в той мере, которая бы могла повлиять на порядок, что был прочен словно вековые горы и подобно им же холоден к чувствам и нуждам людей, копошащихся подножья. Время, как известно – единственное, что способно превратить горы в прах. На время Лель рассчитывал и в этом случае, надеясь, что однажды человеческие чувства и воспеваемая всеми чистота души возьмут верх, над поселившейся в сердцах тьмой и страхом перед с годами не ставшим менее враждебным миром.
Тем не менее время – штука коварная, и истирая в песок подверженные тлению людские тела, оно лишь едва задевает то, что есть их сущность. Похожи друг с другом идущие в Навь: прижимают к небьющемуся сердцу дары предсмертные, словно ценную ношу несут с собой страхи и горести в жизни земной изведанные – все заберет с собой Забыть-река18, да не исчезнет оно во век.
Лелю не было особого дела до того, что творится в душах, на которые он самолично повлиять не способен, да и не мог он остановить каждого, кто задумает свершить смертоубийство.
«Такова жизнь», – продолжал уговаривать он себя, да только ноги сами несли его мимо изб, в чьих еще не задвинутых19 на ночь окнах люди, готовясь ко сну, собирались гасить лучины20; мимо плохо огороженных дворов, не украсть пару кур с которых казалось преступлением не меньшим, чем все же украсть их; мимо, несмотря на многие тяготы, все еще казавшейся мирной крестьянской жизни, что потребовала за себя мизерную плату в виде уже и без того умирающего мальчишки.
Стараясь следовать за внезапно покинувшим толпу мужчиной как можно более незаметно, Лель то и дело замедлял шаг и уже практически потерял его из виду, когда наконец уловил грязно-белый всполох одежд, скрывающихся за маленькой дверью одного из домов.
На мгновение Лель опешил – отправляясь в своеобразную погоню за показавшимся ему подозрительным из-за полыхавшей на его и без того грозном лице жажды расправы крестьянином, он не успел продумать ни единого шага, что мог бы предотвратить непоправимое.
Ускользающее словно песок сквозь пальцы время почти физически ощущалось застывшим посреди незнакомого двора Лелем.
Все еще было тихо.
Отсутствие последовавших за появлением в избе мужчины криков и каких-либо иных шумов не могло его не радовать, однако и особенного успокоения не приносило.
«Да, что я в конце концов сделаю?!» – от досады Лель был готов по-детски притопнуть ногой, а лучше и вовсе пнуть какой-нибудь пень. Как назло, ни одного такого на глаза не попадалось.
Сомнения разрывали то, что могло бы называться его сердцем. Лель уже тысячу раз зарекся не лезть в дела смертных, если они не касались молитв о внимании соседа-кузнеца или помощи с мужским бессилием.
Это все куда проще и понятнее, чем убийства!
«Бах!»
Из избы послышался грохот, заставивший погрузившегося в собственные мысля Леля вздрогнуть всем телом. Мешкать было нельзя. В следующее мгновение он уже стоял на пороге распахнутой настежь двери, однако не смог сделать и шага в темноту сеней, тут же наткнувшись на того, кого ранее преследовал через всю небольшую деревню.
На поселение уже давно опустился вечер, однако того малого количества света, что лился из низкого дверного проема позади Леля, было вполне достаточно для того, чтобы осветить фигуру, стоя в узком проходе, казавшегося особенного здоровенным, средних лет мужчины, чьи глаза даже в темноте сверкали гневом, а руки сжимали немного погнутую ржавую кочергу:
– Что тебе здесь нужно?
Судя по тому, что мужчина не казался удивленным его внезапным визитом, а даже напротив, можно сказать, подготовлен к нему, остаться по пути незамеченным у Леля не вышло.
Не то чтобы убежденный в собственной рассеянности, которую не раз подмечали и его многочисленные братья, он рассчитывал на особый успех. Попытаться стоило.
