– Вот еще… Если хочешь знать, пиво хуже всего. От него тупеют со страшной силой, катастрофически.
– Ну тогда, может, ситро?
– Лучше бы нам здесь не засиживаться. Скоро ведь ужин…
– А-а, боишься за свою репутацию?
– Мне за себя боятся нечего.
– Боишься… А мне вот свою репутацию не жалко. А знаешь почему?
– Шапошников, ты слишком громко говоришь, сбавь тон…
– Потому что у меня ее просто нет! Нету репутации, понял?
– Во-первых, не кричи, а во-вторых, так не может быть. Каждый человек имеет какую-то репутацию. Пусть и подмоченную. Дурная репутация – тоже репутация.
– А я вот репутации не имею, понял? Потому что я – никакой. Ни хороший, ни плохой, ни умный, ни дурак, ни герой, ни трус. У меня даже нет особых примет. Вот ты – будущий следователь. Вот скажи, есть у меня особые приметы?
– Есть, – ответил Паткин. – Ты распускаешь нюни из-за пустяков.
– Нет, я имею в виду внешность. Вот что во мне особенного, заметного? Хоть бы какая бородавочка…
– Ты топчешься вокруг да около там, где нужно просто прийти я взять. Понял? Таких, как она, берут приступом, а не осадой. Ее нужно штурмовать.
– Не надо так о ней! Она хорошая. Постой, постой, – спохватился я. – Ты о ком это?
– О том же, о ком и ты.
Паткин довольно усмехнулся. Вот так же он будет, наверно, усмехаться, расколов опасного преступника. Ему приятно видеть человека насквозь…
– О ней, о ней… – сказал он уверенно. – Можешь не сомневаться. У меня, конечно, зрение не фонтан, только твое щенячье поведение и слепой от рождения заметил бы.
Я помолчал, прокручивая перед мысленным взором весь нынешний день. Мало у меня в жизни было таких паршивых дней.
– Сегодня же набью ему морду! – решил я. – Прямо перед ужином, для аппетита. У тебя на глазах, хочешь? И у нее на глазах! Пусть полюбуется…
– Не кипятись так, не надо.
– Он, знаешь, кодлу уже ко мне подсылал, тварь… И это из-за него, гада, дурак этот Верников, лось безрогий, Горшку нос поломал…
– Тише, тише… – все больше беспокоился Паткин.
Только зря он волновался. Я себя чувствовал прекрасно и контроля над собой не утратил. А вот чувствовать все начал гораздо сильнее острее. Мысли же работали четко.
– Ты не смотри, что я такой невзрачный… – подмигнул я Паткину. – Это только с виду…
– С чего это ты взял, что ты невзрачный?
– Спорим, я сейчас вот этот самый стакан одной рукой раздавлю?
Силу я в руках и во всем теле чуял богатырскую, страшенную!
– Спорим?
И я сам вполне серьезно верил, что и в самом деле смогу раздавить в кулаке стакан.
– Пойдем лучше отсюда, Шапошников. Покутили, и хватит…
– Зачем? – удивился я. – Смотри, как здесь хорошо! Ну если тебе не нравится, вообще… Я тебя не держу! Ауфвидерзейн! Я и один… Мне и одному неплохо. Тут дерево, снежинки вон какие красивые… А ты можешь быть сво-бо-ден.
Однако он не ушел, не бросил меня. И когда я вернулся из похода к буфету с новым стаканом «клопомора», бутылкой лимонада и двумя ватрушками, Володька сидел и ждал меня за столом.
Лимонад в стакане пенился и шипел.
– Смотри, – сказал я Паткину, – он как будто сердится, что его сейчас выпьют… Слушай, а ты мог бы из-за девчонки подраться?
– Ты имеешь в виду Бабкину? Из-за нее, пожалуй, не стал бы. Не заслуживает…
– Нет, я хочу сказать – вообще…
– И вообще, наверное, не стал бы. Любовные вопросы таким образом не решаются…
– Точно! И я так думаю! В крайнем случае, на дуэли стреляться… Там и погибнуть не позорно. Одно дело – получить пулю в сердце, и совсем другое – получить по морде каблуком. На дуэли ты либо отомстишь за свою честь, либо умрешь с чистой совестью. А тут… Жить останешься, а что толку? Мало того что опозоренный, так еще и с набитой физиономией. Я, Володь, вообще себя чувствую человеком прошлого века… Дуэль! Только дуэль!
– Все это чушь. Тем более что сейчас нет таких девчонок, за которых можно выйти на дуэль.
– Есть, Володька, есть!
– Это Бабкина, что ли?
– А почему ты ухмыляешься? Что ты имеешь против нее?
– Да уж как-нибудь я ее получше знаю, чем некоторые из присутствующих. Все-таки в одном классе учимся.
– И я знаю… Ну ладно! Хватит об этом! Ты умный, все правильно… А я тоже кое-что знаю, чего никто не знает, кроме меня. А Валя – она хорошая! И все!
– Конечно, конечно, хорошая… Только не надо так громко об этом…
– И вообще все хорошие! Просто надо уметь это разглядеть! Один ты всех считаешь ворами, даже вон за книжонку трясешься, на которую никто и не позарится…
– Все, все хорошие… И ты уже хорош, лучше некуда.
– Нет, отдельные скоты, конечно, есть… – вспомнил я. – Но ведь погоду не они делают, правда? Хороших людей больше! Просто они стесняются быть такими, какие они есть на самом деле. Боятся, что их сочтут дураками…
Тут к нам подошла какая-то тетечка и тихим голосом предложила прогуляться. Я ей сказал, что она все равно хорошая, и Паткин вывел меня из кафе.
На улице было замечательно. Снегопад не прекращался, тихо было, темно уже совсем и почему-то совершенно безлюдно.
– Володь, а куда люди-то подевались?
– А зачем они тебе?
– Я им хочу сказать, что они хорошие… О! Смотри, старушка! Бабуля, бабуля, постой! Володь… А чего это она от нас так шарахнулась?
