– Слушай, ты, гуманист! Ты кончай эти свои штучки!
– Не надо Володя, меня не обманешь. Ты тоже хороший парень. Ты зря передо мной притворяешься. Ты хочешь стать вовсе не следователем я знаю… Ты мечтаешь стать воспитательницей в детском садике…
Из школьного вестибюля мы прошли каким-то коридорчиком налево, там была маленькая каморка. Паткин усадил меня на лавку, велел ждать и куда-то исчез. В заточении я не мог выдержать больше пяти минут. Здесь, наверное, уборщицы хранили свои причиндалы, потому что швабры стояли, ведра, веники и пахло удушливо от мокрых половых тряпок. Меня от этого запаха слегка замутило, и я, нарушив запрет Паткина, выбрался на волю. Я вышел во двор и, чтобы взбодриться, поел немного снега. Он был чистый, влажный и липкий – в самый раз лепить бабу. Решил я скатать хотя бы небольшой шар, но стоило мне нагнуться, какая-то сила потащила меня к земле, еле удержался я на ногах.
С трудом сохраняя равновесие, вернулся я в каморку и прилег там на лавку. Вскоре я услышал, как ребята проследовали на ужин. А где же Володька, почему его нет? Невмоготу было уже от сырого тряпочного духа, и лавка слишком узкая и жесткая… И какого черта я обязан здесь торчать!
Держаться ближе к стене! Гениальная идея! Прекрасная, прочная стена, вверху беленая, внизу выкрашенная синей масляной краской… Ее хоть не вымазали керосином? Ну и порядки в этом Починкине…
Одна из дверей, выходивших в коридор, открылась, и из нее вдруг шагнула мне навстречу… сама Лариса Георгиевна, руководитель делегации, наш организатор внеклассной работы…
– Шапошников! А ты почему не вместе со всеми?
– Лариса Георгиевна! – я вытянул вперед руку и сделал попытку оттолкнуться от стены. – Лариса Георгиевна, вы же хороший человек!
Тут неожиданно коридор начал вести себя, как последний гад: накренился вправо, потом влево…
«Как на корабле…» – успел подумать я, и тут же коричневый, натертый керосином пол вздыбился, встал вертикально, и я, двигаясь по инерции вперед, шандарахнулся об него прямо лбом.
Внутри пекло, а снаружи я был весь покрыт гусиной кожей. Из одежды на мне оставались только плавки. Когда же я успел раздеться? Хоть убей не помню… Да и не хочется вспоминать, все равно не смогу вспомнить и ничего не могу, плохо мне, во рту противно и на сердце тягостно… Чей же это свитер? А, ладно, какая разница, пойдет на первое время. Я натянул на голое тело грубошерстный, колючий свитер, и сразу же стало теплее. Постойте, где же все-таки моя-то одежда… Ага, вот брюки…
Я спустил ноги с койки и почувствовал, что подошвы мои прикоснулись к мокрому. Что это, и полы здесь мыли, а я ничего не слышал? Нет, лишь около моей койки помыто… Господи, что же здесь было? Ну и пойлом угостили меня в этих подшефных… в этом подшефном… как же его!.. ах да – в Починкине! Нет, больше меня сюда и калачом не заманят…
Так, ботинки… теперь надо отыскать воду… где тут у них вода? Точно помню, что бак должен быть, ведь нам все показывали, надо же вылетело из головы… Из моей бедной, больной, глупой головы… Сколько сейчас времени? И где товарищи мои?
С одеялом на плечах я пошел к двери. Она была полуоткрыта, и оттуда в спальню проникал тусклый свет, и слышалось отдаленное бренчание гитар, пение…
Надо идти туда, где все… Нельзя отрываться от коллектива. Но сперва попить… А бак… Он у входа! Точно, точно…
Однако вода мне не понравилась. Видно, давно ее не меняли, какой-то железистый вкус и затхлость… Ну, тогда во двор… Снег все идет, мягкий, густой, пушистый, сладкий, как мороженое, нет, еще слаще, приятнее… Ешь досыта! Бесплатно! Свежайший, только что с неба!..
А еще хорошо слепить большой, гладкий, круглый снежок, туго слепить, чтобы он долго-долго не таял, слепить и прикладывать его к вискам, ко лбу, к затылку…
Левой рукой придерживая у груди одеяло, а правой – прижимая к голове ледяной колобок, я побрел туда, откуда доносились звуки веселья…
В спальне у девчонок давали маленький концерт наши барды. Янов, Плужников и Золин играли на гитарах, а Мельниченко был за ударника – отбивал ритм двумя старыми вениками по жестяному банному тазу. Исполняли они одну из популярных в нашей школе нескладушек:
Дверные петли скрипнули, и все, кто находился в спальне, повернули головы ко мне. Но смотрели с каким-то недоумением, и никто не захотел встретиться со мной глазами. Только Петракова спрыгнула с подоконника и подошла ко мне.
– Шапкин! Ты живой? Как ты себя чувствуешь, алкоголик?
– Отлично!
Я бросил на пол снежок, утаявший до размеров крупной градины, и вытер влажную руку о казенное одеяло.
– А где же все остальные наши? Учителя где?
– Ой, да они в Дом культуры пошли, на дискотеку…
– А вы… что же?..
