– А. Что ж. Не стыдись, дитя. По правде говоря, я тебе даже завидую: стать бы снова молодым, вернуться в самое начало своего нравственного пути… – Он замолчал, ностальгически вздохнув. – Этого ничто не заменит.
– Э… спасибо, – повторила я, ерзая под пошатывающейся башней из книг. – Но мне еще многое нужно сделать перед моим путешествием в Подземный мир. Не уверена, что у меня будет время на, гм, чтение на досуге.
– Разумеется, – сказал он, снисходительно похлопав меня по голове. – Я все понимаю.
Но не успела я расслабиться, как вождь добавил:
– Я выпишу для тебя краткое содержание этих текстов. В особенности, я полагаю, тебе придутся по душе размышления Елены Аколита о природе дружбы и предательства. Я помню один пассаж, в котором она…
По шее пробежал холодок беспокойства. Неужели я показала свои воспоминания Урии только для того, чтобы меня нагрузили еще одной изнурительной задачей? Должна ли я стать экспертом по философии, чтобы его помазать?
Но за следующие несколько дней, с трудом удерживая глаза открытыми во время лекций по королевской добродетели, я вскоре поняла, что вождю Урии не слишком важно, как быстро я учусь. Его очаровывал мой
Это раздражало бы меня гораздо сильнее, если бы не мальчишеская радость, которую явно испытывал Урия от процесса обучения. Похоже, он давно жаждал заполучить подобный проект: сосуд, который можно наполнить годами его педантично собираемых знаний.
Мои головные боли усиливались по мере того, как голоса оджиджи становились все громче. В пыльном кабинете Урии мне отчего-то становилось легче. Я кивала в нужных местах, когда он объяснял какие-то философские концепты, и наблюдала, как сияют его обрамленные морщинами глаза, когда я верно цитирую какой-нибудь трактат. Наконец-то рядом был хотя бы один человек, которого я не разочаровала в качестве императрицы. Чьи нужды я могла легко удовлетворить, всего лишь слушая его рассказы и подливая ему в чашку травяной чай, пока он зачитывал мне тексты давно умерших философов.
Мы никогда не будем так близки с Урией, как с Минь Цзя или даже с Цзи Хуанем. Но в конце одного урока я попробовала мысленно процитировать через Луч:
Урия рассеянно закончил так же мысленно:
И я была рада услышать его голос в своей голове.
Я проснулась за несколько часов до рассвета, успокоенная нашим с Дайо дыханием в унисон. Он знакомо пах маслом ши и льняной тканью. Там, где Дайо лежал, на плече у меня осталось влажное пятно его слюны. Я нежно коснулась его носа.
Но, как обычно, покой продлился всего несколько мгновений. Оджиджи снова завели свою песню:
Голова пульсировала болезненным жаром. Я уже давно перестала пытаться различать, где в словах оджиджи правда, а где – ложь. Вместо этого я погрузилась в то, что заставляло голоса замолкнуть хотя бы на время: в работу.
Высвободившись из объятий Дайо, я прошла в гостиную, нашла в сундуке перо и чернила. Затем села за стол и начала яростно писать. Я не замечала, что бормочу себе под нос, пока на плечо сзади не опустилась рука.
– Тар? – Дайо встал и теперь обеспокоенно смотрел на меня. Волосы его были примяты после сна.
Я чуть не подскочила. Как долго я так просидела? Я огляделась. Прошли минуты или часы? Фитили масляных ламп прогорели наполовину. В окна гостиной лился утренний свет.
– Тар. Ты в порядке?
– Да, – сказала я чересчур высоким голосом. Улыбнулась: – И не просто в порядке. Ты ведь в курсе, как я беспокоилась о введении нового указа. Даже если они согласятся принять его на Собрании, я не смогу наблюдать за его исполнением повсюду. – Я покопалась в куче исписанных бумаг и показала ему один из листов. – Ну, так вот: у меня появилось несколько идей насчет того, как заставить их подчиниться. Мы даже можем завербовать этого народного мстителя, Крокодила. Рискованно, конечно, но, думаю, может сработать…
– Звучит… полезно. – Он сжал мое плечо. – Но почему ты работаешь сейчас?
– Не спалось. Кроме того, днем у меня нет на это времени.
