Девушка придержала инвалидное кресло, пока он подтягивался на руках, цепляясь за колесо, затем за подлокотник. Грубо зашвыривал непослушное тело на сиденье, прижимаясь к спинке с усталым стоном. Не потому, что его изнурило избиение морального урода или возвращение в коляску. Потому что её дрожащие губы вызвали опустошающую волну злости. Девчонка боялась. Она готова была сорваться на плач не из-за несправедливых оскорблений Вячко, а из-за его поступка. Бросая последний испуганный взгляд на сжатого в клубок парня, она потянула на себя кресло, разворачивая в сторону дороги.
— Не лезь. — Руки грубо дернули колеса и Агидель испуганно разжала пальцы.
Где тот огонь в глазах? Где гордо поднятый подбородок и широко расправленные тонкие плечи? Развернув кресло, Елизаров смотрел на неё и не находил. Перед ним стояла зажатая девчонка, неуверенная в собственных силах. Опущенный взгляд скользил по смятой траве с крупными пятнами бурой крови, пальцы сцепились в замок, зубы сжаты так, что мягкий овал лица заострился.
Заори на меня. Покажи, что ты не сломана, что тебя нисколько это не задевает…
— Какого хера ты лезешь? — Собственный голос был чужим, сухим и безжизненным. Глядя на неё, Елизарову подумалось, что оскорбления Агидель слышать не в новинку. Слишком много горечи в этом хрупком силуэте. Это выкручивало жилы, внутри все надсадно горело.
— Я не просила заступаться за меня. — Не огрызнулась, не подняла чертовых глаз, и он с немым удивлением заметил, что с длинных светлых ресниц сорвалась крупная слеза. Захотелось снова вернуться к дому и вбить топор в затылок Вячко. Он рвано выдохнул, направляясь вниз по дороге — к озеру, к сраным лебедям, позволяющим отвлечься от всего гадкого, что надавило сверху. Она робко пошла рядом.
— Значит ты дура! — Не сдержав порыва, Елизаров сорвался на рокочущий рев, раздирающий лёгкие стеклянной крошкой. Зло прищурился, прожигая её взглядом. — Никому. Слышишь, никому не позволяй обращаться с собой так. Бей, жги, уничтожай, заставь их тихо роптать, бояться голову поворачивать в твою сторону! С той силой, которая сейчас в твоей крови, они должны считаться, должны почитать!
Воздух внутри загорелся, распустился алым цветом, выжигая кислород. Остался горький едкий дым. Заходили ходуном ребра, сбилось дыхание. Разочарование его душило.
Такой она была в деревне? Козлом отпущения, в которого играючи можно швырнуть камень с обочины? Где та несокрушимая воля, которая плясала со стихией в поле?
— Я не ведьма.
Упрямо. Как на заезженной старой пластинке. Вячеслав расхохотался.
— Не считай меня дураком, Агидель. Где раны на ногах, а? Расскажи мне, о какой рыжей ведьме поют у костров, когда скачут дети? Чьим именем они пятнают друг друга и истошно вопят? Чернава была смекалистей. Одного уму научила так, что он до сих пор дерьмо расхлебывает, купается. Наказала за меньшее, а ты молча всё это жрешь. Нравится? Вкусно?
В скошенном на него взгляде зажегся молчаливый протест, покрасневшие глаза презрительно прищурились. Вот. Злись. Испытывай то, что положено чувствовать, когда тебя пытаются мешать с землей. Наказывай. Сопротивляйся и спорь. Не дави в себе настоящее, искреннее.
Быстрая работа двигающихся на колесах рук позволила выдохнуть, дышать размереннее. Гнев отпускал — нехотя, но когти его разжимались. Оставалась усталость. И молчаливая спутница, сбавляющая шаг, подстраивающаяся под него.
Коляска остановилась, Елизаров повернул её так, чтобы встать напротив хрупкой фигуры. Потянулся вперед, заглядывая в опущенное лицо с покрасневшими от невыплаканных слез глазами:
— Бесполезно отрицать очевидное. Если ты боишься, что мы станем принуждать тебя к чему-то — не станем. Хрен с ним, я потрачу больше времени, чтобы помочь Сане. Значит сложится с другой ведьмой. Если тебе так отвратительно наше присутствие — я больше не побеспокою. — Нервно почесав заросший щетиной подбородок, Славик разочарованно откинулся на спинку кресла, развернул коляску. — Но не становись половым ковриком для каждого деревенского дурака. Молчание в ответ на нападки — не проявление ума или великодушия. Молчание — разрешение разрушить тебя. И когда кто-то пытается обидеть, лучше говори. Говори настолько страшные вещи, чтобы снова они не отважились задеть тебя даже в собственных мыслях.
Он покатил прочь. Зная, что Агидель не пойдет следом. Останется одинокой фигурой посреди дороги, прикрытой плакучими ивами. Слева — тихо пускает рябь по воде лебединая пара, в ветвях деревьях счастливо щебечут стайки серых славок, легкий ветер играет с рыжими прядями, окружая ведьму горящим солнечным ореолом. Между лопаток ныло, но Елизаров не обернулся.
Если она так сильно боится и не желает им помогать, что ж, он скорее затянет удавку на собственной глотке, чем снова к ней обратится. Да, стоит пересмотреть изначальный план, да, стоит обмануть друга и сказать, что ведьмы в Кочах правда нет. Но одна мысль о том, что он может усложнить и без того нелегкую жизнь деревенской ведьмы, делала Елизарова запятнанным, грязным.
