— По самую свою тупорылую маковку. — Тяжело вздыхая, Славик поехал вперед по листьям чертополоха. — Посмотрю, где можно наковырять больше бревен на дрова.
В своих высказываниях Елизаров редко щадил чужие чувства. Потому что жалость никому и никогда не давала пользы. Думается куда лучше, когда ты хочешь доказать другим, как сильно они заблуждались. Упавший на колени так и останется внизу, прижатый к чужому заботливому боку. Если дух силен, человек поднимается не благодаря, а вопреки. Злость — один из лучших мотиваторов. По крайней мере, сам Славик считал именно так. Говорил всегда правду и жалость презирал.
Дрова собрались за четверть часа — обломки бывших столов и стульев, обвалившиеся, трухлявые балки потолков, покосившиеся доски заборов. Совсем скоро у палатки выросла приличная куча, которой должно было хватить на ночь и следующие сутки. С зубным скрежетом дожидаясь, пока повернутый на порядке Бестужев сложит его добычу в аккуратную гору, Вячеслав барабанил мрачную мелодию по подлокотникам.
Шахту они нашли совсем быстро. Минут десять бодрым шагом и перед ними встал резкий склон горы. Грубая каменная порода, на которой не могло уцепиться ни одно растение. Ведущий внутрь широкий свод тоннеля придерживался огромными деревянными балками, над входом висела крупная проржавевшая табличка. Изъеденные коростой буквы едва читались, Саша прочистил горло.
— Она. Медна копь, 1910 год. Что делать будем?
Логичный вопрос, Елизаров нервно хохотнул, заползая широкой ладонью в карман шорт. Палец укололо, и он схватил своё сокровище, вытягивая под солнечные лучи. Золотая брошь была самым ценным, что у него осталось. Не потому, что сплав качественный, а древняя работа ювелира искусная. Она была живым напоминанием, трепетным отзвуком прошлого, в которое хотелось возвращаться. Саша непонимающе вскинул брови, а Славик прикрепил её к ткани шорт, оставляя на ногах, лениво отмахнулся и подъехал к самому входу в шахту.
Оттуда пахло сыростью, влажным песком и трухлявой древесиной поддерживающих конструкций. Тоннель вел вниз. Не слишком резко, но этот спуск мог доставить проблемы колясочнику: на обратной дороге он превратится в нескончаемо длинную гору.
— В гости заеду, а что ж ещё. Малахитница, барыня, пустишь?! — Смелый крик понесся вглубь пещеры, переливаясь отзвуками эха, вернулся обратно без ответа. Елизаров дернул колеса коляски, когда рука Саши схватила сзади за ручку.
— Погоди, шахты старые, вдруг что обвалится?
— Тогда будет грустно, но не долго. Оставайся здесь. — Просто и твердо. Настолько обреченно, что пальцы Бестужева разжались. Он его понимает. Понимает, что иного выхода Славик не видит. Удивительно, но на сердце потеплело, когда сзади послышались его тихие мягкие шаги.
Они спускались. По пути попадались сломанные кирки, никому не нужные каски, дырявые, проеденные пышной плесенью пары грубых перчаток. Вскоре солнечные лучи остались далеко позади. Включился фонарик Бестужева.
Оставленная на коленях нежная брошь таинственно отсвечивала изумрудными камнями, тянула к себе взгляд. Достойная плата за помощь. Славик помнил, как трепетно протирала тонкие лепестки бабушка, прежде чем вернуть её в коробку, обитую черным бархатом. Помнил, как лучились счастьем выцветшие глаза и как в нежной улыбке появлялись ямочки на дряблых морщинистых щеках. В груди стало больно. От недостатка кислорода, от давящих со всех сторон стен и шороха мелких камней под колесами инвалидного кресла. Он остановился, не услышавший заминки Бестужев прошел ещё несколько шагов, прежде чем круг света развернулся, устремляясь к шумно дышащему через трепещущие ноздри другу.
— Мы прошли достаточно, здесь никого нет, она не появится. — Сделал шаг обратно к Елизарову, но тот предупреждающе вытянул руку вперед. Просьба остаться на месте или замолчать, Саша так и не понял. — А еще здесь могут быть вредные газы. Ты находишься на уровне ниже, может поэтому чувствуешь себя плохо. Первыми у шахтеров всегда умирали собаки. Нам нужно уходить.
Собственный голос вышел из глотки сжатым сипом.
— Значит я сдохну здесь, как пес. Я не пойду обратно, Саня, должно же быть хоть что-то. Любая подсказка...
Взгляд заметался по влажным от сырости стенам, грязным бороздам в беспросветной серости породы. Надежда дохла в диких корчах, он чуял её агонию и умирал следом сам.
Дрожащие пальцы скользнули по нежному лепестку розы, и Елизаров снова взялся за колеса. Он будет ехать, пока не найдет малахитницу. Или пока не умрет, другого выбора нет.
Посторонился Саша, пропуская вперед инвалидное кресло, уперся наполненным сожалением взглядом в своды пещеры. Пересохшие губы Бестужева что-то шептали, обращались к природе или малахитнице, Елизаров не знал. Он слышал лишь стук собственного загнанного и уставшего сердца в ушах.
