Поздняков прекрасно осознавал, что оттого, насколько он будет откровенен, зависит его жизнь. Игра в шпионов для него закончилась в тот самый момент, когда ему в лицо направили пахнущий жженым порохом ствол пистолета. За прошедшие сутки сполна успел вкусить реальность – наручники на руках и сырой воздух в узкой камере Управления государственной безопасности Вологодской области. После разговора с майором Волостновым он сдал еще две диверсионные группы, с которыми раз в месяц поддерживал связь, но тот, не сводя с него строгих глаз, сказал:
– Этого мало, чтобы сохранить жизнь. Нужно вспомнить что-то еще.
– Я всего лишь связной… Моя задача – способствовать расширению агентурной сети и наблюдать за железной дорогой, – испуганно говорил Поздняков. – На связь с Центром я выхожу один раз в неделю и докладываю о том, что произошло за это время.
– Что ты должен был передать в этот раз?
– После встречи с агентом Филином я должен передать радиограмму о том, что встретил группу в условленном месте.
Майор в упор рассматривал связника. Обыкновенный, ничего такого, что могло бы отличить его от ровесников. Белобрысый, конопатый, сухопарый. Нацепит на лацкан значок и вполне сойдет за примерного комсомольца. Именно такие, без всяких опознавательных примет, необходимы в любой разведке. На идейного борца с Советским Союзом он не тянул – ссылался на собственную глупость и говорил о том, что Национальный союз активно опекается фашистским режимом.
Перед майором сидел молодой перепуганный мужчина, который прекрасно осознавал, что игры в благородство закончены, сам он находится всего-то в шаге от расстрельной статьи, и жизнь его зависит оттого, насколько он будет красноречив.
– Что вы знаете о прибывшей группе? – задал Волостнов следующий вопрос.
– Мне известно, что это наиболее подготовленная и доверенная группа майора Гемприх-Петергофа… Он возлагает на эту группу большие надежды. В последней радиограмме меня попросили оказать ей должное содействие и определить куда-нибудь на подходящее место на первые несколько дней.
– Насколько хорошо вы знаете майора Гемприх-Петергофа?
– Достаточно хорошо, – после некоторого замешательства произнес Поздняков. – Он был одним из тех, кто нередко приходил на заседания молодежного союза. Представлялся как Андрей Петрович Петергоф. Думаю, что представлялся под вымышленным именем. Не уверен, что даже его фамилия Гемприх-Петергоф настоящая. Только значительно позже я узнал, что он работает в «Абвере».
– Когда именно узнали?
– Весной тридцать седьмого, – немного подумав, ответил Поздняков. – Именно тогда мне предложили пройти подготовку в школе агентуры для дальнейшей заброски в Советский Союз.
– И вы сразу согласились?
– Да… Мне показалось это предложение интересным. Хотелось поработать в России. Правда, Вологда далековато от тех мест, где я родился. Но меня грела мысль, что я все-таки побываю там.
– Побывали?
– Не довелось.
– На какой срок рассчитано ваше пребывание здесь?
– Первоначально рассчитывали на полгода, но потом руководство решило меня оставить, посчитав, что я прекрасно справляюсь со своими обязанностями.
– Что ж, будем надеяться, что вы и дальше будете справляться со своей работой, – серьезно проговорил Волостнов. – Какой ваш позывной?
– «Лаф».
– Почему «Лаф»?
– В переводе с английского это значит «любовь».
– Ах, вот оно что… Вполне романтично. Ну, вот что, «Лаф», нужно будет передать, что группу встретили и помогли отыскать квартиру на первое время. Когда выходите на связь?
– Сегодня вечером.
– Думаю, не нужно предупреждать, что от того, как вы передадите телеграмму, будет зависеть ваша жизнь.
– Я все понимаю, – угрюмо произнес Поздняков. – Только мне нужно вернуться домой и взять блокнот с кодами, чтобы зашифровать радиограмму.
Майор выдвинул ящик стола и положил на стол блокнот:
– Вот этот?
– Где вы его нашли? – удивился Поздняков.
– Хм… Там, где вы его и запрятали – в подвале за мешками картошки. А теперь шифруйте радиограмму, у нас не так много времени.
Было уже далеко за полночь, когда тяжелая металлическая дверь громко стукнула, и голос сержанта-надзирателя сурово произнес:
– На выход!
Лампочка была тусклой, едва горела, но в этот полуночный час она показалась ему невероятно яркой. Ее свет пробивал веки, давил на глаза, парализовывал волю, проникал в мозг. Казалось, что он не проспал даже секунды, но сейчас, услышав крик надзирателя, понял, что все-таки вздремнул, правда, неглубоко и очень тревожно.
– На расстрел, что ли? – вяло поинтересовался Аверьянов.
– Сейчас узнаешь, – усмехнувшись, сказал сержант.
Хоть и скверная задалась жизнь, но умирать как-то не хотелось. Не все в этой жизни было плохим, и потом, имелись определенные планы на ближайшие пятьдесят лет, и очень будет жаль, если им не дано осуществиться.
Досадно, конечно, что пришлось столько много перетерпеть, суметь выжить в плену, и все лишь для того, чтобы несколькими месяцами позже быть убитым от руки русского солдата. Но более всего было обидно то, что не удастся свидеться с Марусей. И это всего лишь в одном шаге от любимой!
