Макс говорит, что думает, импульсивно, резко, может, даже не понимает, что обижает. Но в этом весь Макс Самойлов. Красавчик и везунчик. В его наглости его сила.
— Успокоилась?
— Да, спасибо за коньяк и что приехал за мной.
— И что это было? Там, в торговом центре?
— Взрыв из прошлого. Показалось.
— Что именно?
— Макс, неважно. Есть что закусить?
— Да, сейчас, — парень свободным шагом ушел на кухню, принес оттуда пару пакетов чипсов, шоколадку.
— Холодильник выключен, продукты не стал привозить. Так, чисто закуска, был еще лимон.
— Как часто ты сюда ездишь? — подошла к камину, сама взяла бутылку, налила себе немного алкоголя, облокотилась, разглядывая своего пасынка.
Он уникален. Мы два дня с ним трахались, не произнося практически ни слова. Я лишь кричала и стонала, он рычал и говорил какие-то пошлые непристойности, от которых я возбуждалась.
— Нечасто… так, иногда, когда хочется побыть одному.
На полных губах легкая ухмылка, в глазах уже появился блеск, он расслаблен. Но все-таки на дне зрачков я вижу напряжение.
— За прошлое, — я подняла свой бокал, отсалютовала. — Пусть оно останется там. Пусть оно не возвращается. Еще вопросы?
— Тебе нравилось?
— Что именно?
— Как мой отец трахал тебя на этом диване?
Чисто детский вопрос, другого можно было не ожидать. Что он хочет от меня услышать: «Нет. Ты лучше своего отца. Твой член толще, длиннее. И вылизываешь ты как надо, доводя меня до оргазма»?
Что? Он реально хочет услышать это?
— Ты хочешь повторить?
— Я тебе уже пообещал.
— А кишка не тонка?
— В смысле?
— А мое согласие не нужно?
— Я возьму сам.
Несколько долгих секунд просто смотрела в его глаза, склонив голову, изучая черты лица. Симпатичный, такой смазливый, что хочется расцарапать ему рожу, чтобы никто на него больше не смотрел.
Я до сих пор помню, как жгло мою ладонь, когда я отвесила ему пару пощечин. Может быть, сейчас проделать то же самое? Эта игра забавляла, я не боялась Макса, сейчас нет, лишь своих эмоций.
Одним большим глотком выпила свой алкоголь. Не стала даже закусывать, жидкость обожгла рот, тепло растеклось в груди. Сосуды расширились, кровь зашумела в ушах. А это будет интересно. Даже забавно.
Облизала губы, сняла свою курточку, бросила на пол.
— Если ты, конечно, меня поймаешь, то, может быть, да, я и соглашусь. А если нет, то можешь идти к черту. Но твой отец отменно трахал меня на этом диване. Мне нравилось.
Это был вызов. Парень заиграл желваками на скулах, стиснул челюсти, сощурил глаза, копируя меня, склонил голову.
— Сучка.
— Тебе ли не знать?
Я, наверное, сошла с ума, если играю с огнем.
Так можно и сгореть.
Да, именно это я и хотел увидеть в глазах Инги. Азарт. Не страх и обреченность загнанной в угол жертвы. Чтобы она больше не была покорной и послушной.
Хотел с самого того момента, как увидел ее несколько дней назад, когда она приехала. Она была уставшей, но несломленной, дерзкой. Пару раз ударила меня по лицу, но меня это только раззадорило. Она сопротивлялась, и мне это нравилось, но быстро сдалась.
То, что происходило на парковке торгового центра, взбесило. С одной стороны, я хотел оторваться на том, кто ее обидел, сделать ему так же больно, а с другой, чтобы она боролась, чтобы не позволяла с собой ничего делать, чтобы была сильной.
Инга знала меня много лет, знала, какой я неуправляемый, какой трудный, сколько я вымотал нервов отцу. Но я всегда делал то, что хотел. Пусть кому-то это причиняло боль, но больнее всего было мне. Когда умерла мать, я стал ненавидеть весь мир.
Я хотел утопить его в своей ненависти. Я донимал отца, даже стоял на крыше, испытывая его терпение. Он мог поступить как умный человек: отослать меня в какой-нибудь кадетский корпус, в военную школу, частный интернат. Но он этого не делал.
Чувство вины. Вот что это было. Оно двигало им, и он прекрасно знал, что я играю на этом. И теперь это же было с Ингой. Она чувствует себя виноватой, потому что осталась жива, а отец умер, что она вошла в нашу семью и сделала меня таким.
Это не так. Я так не чувствую и не думаю. Но она должна бороться, показывать свои острые зубки и коготки.
Каждый хотел меня приручить, подстроить под себя. Отец делал своей копией, продолжением. Но я сопротивлялся. Я бросал вызов, пусть это кому-то не нравилось, но это часть меня, часть моей жизни. И сейчас ей стала Инга.
Нет, я не воспринимаю ее как женщину старше меня. Я хочу, давно хочу, и я не разочаровался ни на секунду. Мне нравится с ней играть, то, как она теряет контроль над ситуацией, то, как быстро возбуждается, как открыто меня принимает.
Наши игры возбуждают и будоражат, и это только начало. Я не собираюсь останавливаться.
— Ты уверена?
— Да. А что, тебе слабо, мальчик?
Нагло улыбается, снимает с запястья резинку, собирает длинные волосы, делает из них высокий хвост.
— Ты проиграешь, — отхожу, достаю из кармана кожаной куртки сигареты и зажигалку, закуриваю, выпуская дым, смотрю на Ингу сквозь него.
— Посмотрим.
— Ты уже возбуждена и хочешь меня.
