И теперь, когда нам известно, на чью сторону встанут человековолки… В прошлый раз, когда вампиры и волки сражались вместе, чтобы разбить их, понадобилась целая армия горгулий. Кто знает, что для этого понадобится теперь, когда у нас помимо ведьм, ведьмаков и драконов есть всего одна горгулья и несколько вампиров-отщепенцев.
Не очень-то хорошие у нас шансы.
Но мысли о войне подождут… по крайней мере, несколько дней. Потому что, когда Джексон помогает Грейс встать из ямы, которую для нее выкопал я, он обнимает ее и прижимает ее тело к своему. И я выхожу из себя даже до того, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и все мое самообладание – и чувство эмоционального самосохранения – улетучиваются без следа.
Мои руки сжимаются в кулаки, клыки разом удлиняются, и, хотя есть тысяча других способов сообщить Грейс то, что я недавно узнал, и я надеялся сделать это с помощью одного из них, слова вырываются у меня до того, как я успеваю даже подумать о том, чтобы сдержать себя:
– Джексон, будь добр, убери свои вонючие лапы от моей пары.
Но подождите – есть еще!
Продолжайте читать, и вам представится возможность прочесть две главы, в которых повествование ведется от лица Хадсона.
Все изменится…
Что-то не так.
Я еще не знаю, что именно, но что-то определенно не так.
– Грейс? – говорю я, ожидая, что сейчас она подарит мне ту самую улыбку, которую приберегает для меня одного – наполовину радостную, наполовину раздосадованную и такую милую.
Но улыбки все нет.
Нет ничего, кроме пустоты, которая чертовски пугает меня.
А вдруг что-то пошло не так?
– Грейс? – опять зову ее я, на сей раз говоря немного громче и сделав свое присутствие чуть более ощутимым.
Мне никогда не приходилось делать это прежде, когда нас было только двое и мы существовали в отдельном измерении – в котором не было ни шумового фона, который необходимо перекрикивать, ни бушующего за окнами бурана, ни бестолковых учеников, болтающих бог знает о чем, ни мелодии старой песни «Роллинг Стоунз», которая играет вместо звонка, потому что директор школы считает ее клевой.
Там были только мы, и, хотя я был обеими руками за план Грейс вернуться – потому что, когда она рядом, я оптимист (коим меня никто никогда не считал, кроме Грейс), – должен признать, я не ожидал, что все начнется вот так.
Она по-прежнему не отвечает мне. Вместо этого она спускается по лестнице Кэтмира с таким видом, будто ее не было здесь шестнадцать минут, а не шестнадцать недель.
Ничего не понимаю.
– Грейс! – На сей раз я захожу на ту тропу в ее мозгу, на которой она не может меня не заметить (и наоборот), тропу, которая впервые показала нам, что мы связаны вот уже много недель.
Она оступается на лестнице и едва не падает. Я беру на себя контроль над ее телом – всего лишь на секунду, чтобы не дать ей упасть. Я знаю, мы договорились, что я буду забирать контроль, только если решу, что это необходимо, но, по-моему, сейчас именно такой случай – нельзя же допустить, чтобы она скатилась с винтовой лестницы.
Твердо встав на ноги, она оглядывается по сторонам, словно пытаясь найти кого-то… или ища глазами того, кто позвал ее.
Меня охватывает радость при мысли о том, что она наконец услышала меня, и я зову ее снова:
– Грейс! Грейс, ты меня слышишь?
Она опять вздрагивает и опять оглядывается по сторонам. Но сейчас только восемь часов утра, и никто из учеников не обращает на нее внимания, все спешат на уроки.
– Грейс, я здесь.
Она смотрит на лестничную площадку верхнего этажа, затем качает головой и бормочет:
– Соберись, Грейс. – Она поспешно спускается по последним ступенькам и сворачивает в главный коридор.
Черт. Что-то явно пошло не так. Она и правда понятия не имеет, что я здесь. Не понимаю, как такое возможно после всех наших планов. Не понимаю, почему она совсем не пытается разобраться, что именно пошло не так. Может быть, она и не слышит меня, но неужели ей неинтересно, куда я подевался?
Именно эта мысль заставляет меня прочесать всю ее голову в попытке понять, что же происходит. Но правда доходит до меня, только когда она заходит в переполненный коридор: она не просто не слышит меня, она не помнит меня.
Что за хрень?
Я говорю себе, что ошибаюсь, что мне незачем психовать. Не может быть, чтобы Грейс просто забыла меня. Просто забыла
Но тут вампир с длинными волосами – если мне не изменяет память, друг моего брата – останавливает ее.
– Грейс? – говорит он, и вид у него такой, словно он встретил привидение. Впрочем, он, вероятно, думает, что так оно и есть.
Часть меня все еще ожидает, что сейчас Грейс заверит его, что с ней все хорошо, хотя она и исчезала так надолго. И только когда она улыбается ему и говорит: «А, вот ты где. А я уже думала, что сегодня мне придется читать «Гамлета» без тебя», – я наконец понимаю, что все пошло наперекосяк.
Потому что она забыла не только
