Короткое и злое, словно удар финки в подворотне, слово «Афган» вошло в жизнь страны словно лезвие в плоть тела. Сначала тупой удар, удивление, а боль и кровь уже потом… За Афганом пришла перестройка, принесшая в своем шлейфе смутные времена развала и разрухи, Карабаха, Приднестровья, Абхазии и, наконец, Чечни. Новые времена породили новых «героев», первыми учуявших пьянящий запах огромных денег, безмерной и беззаконной Власти, урвавших свое, запродавших споро и не особо торгуясь душу Дьяволу. С кем идти вышвырнутому из Армии офицеру, летчику потерявшему право летать, человеку у которого отобирают само право жить, дышать, любить… Играть по новым правилам? Мстить жизни столь же кроваво, свирепо и подло, не разбирая правых и виноватых? А, может, попытаться начать все заново, с чистого листа далеко, за океаном? Но заложенное исподволь, всосавшееся в кровь, мозг, сердце уже не отпускает, калечит, доламывает…
Во время первой встречи с торговцем оружием темы для дальнейших бесед только обозначались. Однако тем таких наметилось — хоть отбавляй. Хозяин оружия звал меня шурави — советским. Мне собеседника звать-величать казалось вначале не обязательным, только и делал, что односложно отвечал, или — отмалчивался, на вежливо задаваемые вопросы. Имен своих никто не называл. Звать же визави душманом — бандитом, тоже не с руки, неудобно. Ничего вроде плохого не делал. Подарил пистолет, кобуру, две обоймы патронов, напоил чаем с печеньем, приветил в тепле, уюте, давая возможность переждать барабанящий по крыше дождь.
Та далекая, страшная война давно закончилась. Как ни грустно признать, но победили не мы, они. Правда этот странный дух не упивался победой, не кичился нашим унижением, наоборот показывал всячески, мол мы с тобой здесь, вдали от дома, оказались одной породы, одинаково посвященные, равно меченные. И не важно с какой стороны души метки, важно, что все позади, что живы, что судьба свела нас в этом мире, далеком, странном, непохожем на наши миры.
— Ты не бойся меня, шурави, — сказал мне на прощанье торговец оружием, — я не убил тебя там, хотя мог. И ты меня не убил. Что же делить нам здесь, среди чужих? Захочешь, приходи, поговорим. Не сюда приходи. Здесь будет пусто, все разъедутся, разберут шатры, вагончики, шарабаны. Приходи в кафейню. — Он набросал в блокноте несколько строчек золотым Паркером, вырвал лист и сунул в карман моей куртки.
— Станет тяжело — приходи, попьем кофе, поговорим, помогу чем смогу. Отведешь душу. До встечи, шурави.
Не скоро я встретился с ним вновь. Поиски работы даже в благополучные для страны времена дело сложное для относительно немолодого эммигранта с моей специфической профессией. Приличное знание языка не помогало. Мечту о работе инженером, пусть даже не авиационным, пришлось оставить практически сразу по приезде. Зубодробительная неудача в попытке заняться бизнессом, крушение утлого семейного челна не добавили радости. Случайные подработки на строительстве, ремонты аппартментов, домов, гаражей давали возможность платить за полуподвальную студию, еду из дешевых магазинов и забегаловок Fast food, но не больше. Выматывали подработки и поиски чего-то постоянного так, что не оставалось времени и желания смотреть подобранный на гарбидже, но вполне нормально функционирующий цветной телевизор.
Встречаться с другими эммигрантами не тянуло. Что было у нас общего в той жизни? А в этой? Разговоры кто и где купил, в каком ресторане ел и пил, сколько кто стоит, с кем спит, женился, развелся наводили на меня смертельную тоску. Мелочная зависть и недоброжелательство, попытки дать коварный, ложный совет, подставить. Привезенное за океан все худшее из совкового наследства виделось вдвойне более мерзким и гадким, противно смердело.
Вчерашние советские люди ходили в русские рестораны, стадно ломились на заезжих звезд, зарабатывающих жалкие долларовые подачки выступлениями в арендованных на пару вечерних часов школьных залах, жадно закупали ветчину, колбасы, селедку и недоступную ранее икорочку в русских магазинчиках, заставленных матрешками, самоварами, книгами, орденамии, и военными фуражками.
Я все понимал, но говорить нам стало не о чем. Людей прошедших Афган, встречал мало, да и не афишировали мы свои прошлые дела, скромно забыв упомянуть в анкетах о некоторых деталях биографий. Может и потянулись бы друг к другу, да не не оказалось никого поблизости. Велик Нью-Йорк.
Душман словно в воду глядел предугадывая встречу. Только с ним у меня нашлось общее, пусть даже разделенное огнем, прошлое. С другими — ничего. Позвонил. Договорились. Встретились.
— Здавствуй, шурави, рад видеть тебя снова. Как жизнь? Как здоровье? Работа?
— Салям Алейкум, бача. На здоровье не жалуюсь, работа — то есть то нет, жизнь — какая жизнь без работы. Вот и все новости. Как твои дела? Как торговля?
— Алейкум асСалям, шурави! Не зови меня бача, зови… Ахмет. Дела идут хорошо, торговля… процветает, но не тем, что думаешь. То было случайное дело, одноразовое, так — старый хлам, пользованные охотничьи причиндалы, исторические реликты для коллекционеров. Пистолет твой оказался случайно, не должен он был там находиться, сам не пойму как попал и почему его не нашли на таможне. — Быстро посмотрел на меня, стрельнул коричневыми глазами, ожидая разъяснения.
Я имел на сей счет соображения, которыми делиться не стал. Пожал неопределенно плечами. Сам, мол удивляюсь.
Смуглый официант принес и поставил на стол турку с кофе, вяленный виноград, сушеные абрикосы, засахаренный инжир. Ахмет наполнил горячим черным напитком чашечки, отхлебнул из своей, почмокал от удовольствия губами. — Если ты не против, я буду по прежнему звать тебя шурави. Не возражаешь?
— Зови, если тебе так удобно. Мне все равно.
