— И никаких панталон. Теперь я знаю, что никогда не отвезу тебя обратно в Англию. Вот такой я хочу иметь тебя всегда. Здесь, в тропической жаре — без нижних юбок, без чулок, без панталон, готовой принять меня в любое время. А ты ведь готова принять меня, моя милая, не так ли? Ты такая горячая и влажная. Боже, как я хочу тебя попробовать! Ты бесподобна, даже отсюда.
Сердце у Софии стучало так сильно, что, казалось, вот-вот взорвется. Голова кружилась, то ли от жары, то ли от возбуждения. Губы ее раскрылись, жадно втягивая перегретый воздух. Она чувствовала себя бесстыдной, чувственной и по-настоящему женственной — такой, какой никогда не чувствовала раньше.
— Потрогай себя. — В его голосе прозвучала новая нотка настойчивости, теперь его тон стал требовательным и даже немного грубоватым. — Ты знаешь это место. Я уверен, ты знаешь. Потрогай себя.
Голос Грея настолько порабощал ее, что София совершенно не имела сил ослушаться, даже если бы захотела. Но она и не хотела. Более того, ей хотелось подчиниться, ей хотелось делать все, что он говорил. Ей хотелось навсегда остаться в этом удушающем тропическом тумане желания, чтобы позволить ему делать с ней все, что ему захочется. Ее пальцы скользнули по влажному гнезду завитков на соединении бедер и нашли чувственно набухший кусочек плоти.
— О да, милая! Сделай это для меня. Я хочу попробовать тебя там. Я хочу быть в тебе, чувствовать, как ты плотно обхватываешь меня. Я хочу слышать, как ты стонешь. Прикоснись для меня. Представь, что это я там, прикасаюсь к тебе. В тебе.
Оргазм пронесся по ее телу разрушительной волной. София выгнулась, и сдавленный, задыхающийся крик сорвался с ее губ. Наслаждение вздымало ее снова и снова, пока София не обмякла, содрогаясь.
Первое, что она почувствовала, — блаженное спокойствие, которое омыло ее ласковой прохладой.
Затем последовало осознание.
А затем — стыд.
О Боже! Что она сделала? Дрожащими руками София натянула юбку на колени. Одной рукой прикрыла свою все еще обнаженную грудь, а другой крепко закрыла глаза. Но недостаточно крепко. Горячие слезы полились по дрожащим ресницам.
— О нет, милая! Нет.
Он шептал так нежно, но сейчас его голос лишь служил грубым напоминанием о том, что он был здесь. Он видел. Слезы полились сильнее, они струились по ее щекам.
— Нет, милая, не плачь. — Его голос звучал совсем тихо, а его дыхание касалось ее уха. — Ты… — он помолчал, — ты думаешь о нем?
Она отрицательно качнула головой.
— Так почему же ты плачешь? Неужели от смущения? — Жесткие пальцы ласково отвели прядь волос с ее лба. — Ты никогда не должна стыдиться меня.
Ласковым, но твердым движением Грей отвел ее руку от лица. Ее глаза оставались закрытыми, когда он начал целовать кончики ее пальцев, один за другим, потом перевернул руку и запечатлел на ее ладони нежнейший, идущий из глубины сердца поцелуй.
— Не плачь. Я скорее умру, чем позволю кому-нибудь причинить тебе боль. Я и подумать не мог, что все это так расстроит тебя. — Он прижал ее ладонь к своей щетинистой щеке. Она почувствовала, как его губы слегка коснулись ее виска. — Милая, — прошептал он ей на ухо, — со мной ты в безопасности. Всегда.
София медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза были цвета чистейшего бездонного неба. Она погладила его щеку большим пальцем.
— О, Грей!
Она произнесла его имя, и это пронзило его. Словно тончайший стилет, который, легко пройдя между ребрами, вонзился в сердце.
Это было больно. Это потрясло его.
Что же произошло? Он читал, она рисовала. Они обсуждали краски, говорили о цветах и оттенках. Он поддразнивал ее, пока она не покраснела, потом она чуть переменилась и стала поддразнивать его. Она коснулась его лица. О, каким было это прикосновение! А затем, сам того не ожидая, он наблюдал самое эротическое зрелище, какое ему когда-либо доводилось видеть в жизни. И это зрелище во сто крат превосходило те откровенные постановки, за просмотр которых он платил немалые деньги.
Он что-то говорил ей. Безумные, дикие слова, порождение развращенной фантазии, которые он никогда бы не сказал женщине, предварительно хорошенько ей не заплатив. Возможно, некоторые слова он вообще бы никогда не сказал ни одной женщине. А она слушала и исполняла его желания. С чувственной страстностью и таким чистым доверием, что это вызывало боль в его сердце. Он говорил все, что приходило ему в голову, лишь бы она продолжала. Чтобы довести ее до пика удовольствия и наблюдать, как она к нему приходит.
Это было хорошо. Очень хорошо.
Но потом она заплакала, и он сказал больше. Он готов был сказать все, что угодно, пообещать ей все, что угодно, лишь бы успокоить ее. Теперь он смотрел в ее прекрасные заплаканные глаза, постепенно осознавая, как близко подошел к тому, чтобы пообещать этой девушке все, абсолютно все, — и это испугало его до холодного пота. Она провела мягким, нежным пальцем по его щеке, и его колени действительно задрожали. Задрожали, черт возьми!
