Но у всех есть предел, и инкубы не исключение. Новый толчок, за ним еще один, мой взгляд пылает огнем желания вместе с черной, за две тысячи лет искалеченной до неузнаваемости душой, и в один момент все обрывается. Мир замирает, вспыхивает ярким пламенем перед глазами и вновь затухает.
Пожар вожделения утихает раньше, чем успевает превратиться во всепоглощающий огненный вихрь.
Собственное хриплое дыхание звучит как приговор. Вера и надежда, как и положено, умирают последними – тухнут в сознании вместе с желанием, оседают пеплом и накрывают собой последние крупицы здравомыслия.
Сколько шансов я сегодня упустил? Глядя на дрожащую в моих объятиях Сильвию, я шумно выдыхаю. Десятки, если не сотни. Я мог сделать с ней что угодно, а вместо этого загнал себя в ловушку, выбраться из которой уже не получится.
Мы обречены терпеть друг друга годами, десятилетиями. Сгорать от желания и тлеющего глубоко внутри подобия любви – похоти, Мер, смирись уже со своими особенностями, – не в силах отказаться друг от друга.
Почему? Позволив Сильвии лечь рядом и устроить голову у меня на груди, я поглядываю на гладкий светлый потолок. Потому что кто я такой по сравнению с отцом? Всего лишь одна из забавных пешек. Кто я такой перед лицом давно сломленной, потерянной добродетели? Ее искаженное черное отражение.
– Спасибо, что пришел, – произносит Сильвия едва слышно. Наматывает одну из прядей моих длинных волос на палец. – В прошлый раз мне показалось, что ты уже не вернешься. Я думала, что закрою глаза, а очнусь где-нибудь в Аду, если очнусь вообще.
– Смертные не могут очнуться в Аду, – мрачно усмехаюсь я.
– Ладно, давай сделаем вид, что я не поднимала эту тему. Последнее, чего мне хочется, – болтать о том, что случается с людьми после смерти.
Представляет ли Сильвия, насколько близка к истине? Не окажись я так слаб, сейчас мог бы смаковать вкус ее сияющей души. Вместо этого я чувствую лишь приторно-сладкий вкус удовольствия, перемешанный с солоноватым привкусом чистого желания. Но они и рядом не стоят с отчаянием, болью или страхом. Не имеют ничего общего с болезненной похотью, какой должны давиться мои жертвы, сгорая от желания.
– Слушай… Я знаю, такие вопросы не стоит задавать в постели. Не думай, что я совсем с катушек слетела, ладно? В прошлый раз ты сказал «как пожелаешь», это значит, что ты?..
Я прекрасно знаю, какой вопрос она хочет задать. Неугомонная Сильвия Хейли не желает отступать, пока не услышит слова, которых ждала всю жизнь. От родителей, от друзей, от своих многочисленных парней.
– Что я тоже хочу тебя, Сильвия, – я скалю зубы, но в глазах моих ни капли веселья.
Сильвия закатывает глаза и недовольно поднимается с кровати, заворачивается в простыню и выходит из комнаты. Не такого ответа она ждала. А какого? Признания в вечной и чистой любви от, мать его, демона? Пусть катится к своему Господу, если не желает мириться с реальностью.
Лениво развалившись на кровати, я впервые за полгода не желаю исчезнуть сразу же после очередного занятия любовью. Черт побери, мы просто трахались, а не занимались любовью.
Верь, надейся.
От поганого голоса в голове подташнивает, и избавиться от него я не могу. Неужели отцу и впрямь пришло в голову поиздеваться надо мной? Стало скучно за две тысячи лет в одиночестве? Но голос этот не бесцветный, лишенный индивидуальности голос Создателя – это мой голос, такой знакомый и такой чужой одновременно. Голос спокойного и уверенного в своих силах ангела Мертаэля.
Тому тоже бы катиться ко всем чертям вместе с добродетелями. Как раз туда, где он сдох пару тысяч лет назад. Или туда, где задыхаются от безысходности и бессилия мои собратья.
Но я-то не один из них.
– Кофе будешь? – кричит Сильвия из кухни.
Хрипло. Устало. Слишком мягко.
– Да. С сахаром.
Единственный, кто не желает мириться с реальностью, – это я сам.
Третьекурсники сегодня устроили массовую забастовку прямо в холле на первом этаже. Забастовку против меня, черт побери! И меня оглушает нестройный хор голосов, едва я прохожу сквозь парадные двери.
Со всех сторон на меня смотрят на скорую руку отпечатанные на обычных листках надписи «Катись к черту, Хейли» и экраны мобильных телефонов с идиотскими картинками. Что, неужели у ребят терпение кончилось? Глазами я пытаюсь высмотреть заводилу, но однокурсники стоят плотной толпой – никто не выступает вперед, не кричит громче других, но все как один поглядывают на меня волком.
– Тебя совесть-то не заела, Хейли? – спрашивает Оливия. А ведь когда-то мы с ней были приятельницами. – Куда пропал Дерек? Где Джейн? Тебе кресло президентское не жмет?
– Не жмет, – кисло улыбаюсь я в ответ и покрепче перехватываю ремень наплечной сумки. – А у Дерека и Джейн сама спроси. Я им не нянька.
– Да брось, Хейли, все знают, что это ты на ректора надавила! – а это кричит Майкл – друг Дерека, единственный парень на курсе, которому нравилась Джейн.
Что ж, стоило ожидать, что он-то точно рано или поздно на меня набросится.
