Искусство быть (сборник) полностью

Архаический способ мышления во всех своих проявлениях постоянно приводит в самую тесную связь деньги и нечистоты: так обстоит дело в древних культурах, в мифах и сказках, в суеверных обычаях, в бессознательном мышлении, в сновидениях и при психоневрозах. Дьявол дарит своим любовницам золото, а после его ухода оно превращается в куски кала: образ дьявола, конечно, не что иное, как олицетворение бессознательной душевной жизни с ее подвергнувшимися вытеснению инстинктивными влечениями. Существует суеверие, приводящее в связь процессы дефекации с находками кладов, а фигура «Dukatenscheissers» (непереводимое выражение – обозначающее человека, испражнения коего состоят из дукатов) известна всем и каждому. Уже по древневавилонскому вероучению «золото только адские извержения – Mammon-ilu man-man». В тех случаях, когда психоневротическое заболевание подражает разговорному языку, оно всегда берет слова в их смысле, там же, где получается впечатление, будто заболевание как бы наглядно изображает перед нами какое-либо слово или выражение, оно в действительности обычно только восстанавливает первичное значение этого слова.

Это условное отождествление золота и кала, может быть, находится в связи с переживанием резкого контраста между самым ценным, что известно человеку, и вовсе лишенным ценности, рассматриваемым как «отбросы»[77].

Стоит добавить несколько слов в качестве комментария. В представлении вавилонян о том, что золото есть «испражнения ада», создается связь между золотом, испражнениями и смертью. В аду, мире мертвых, наиболее ценным объектом являются нечистоты, и это объединяет вместе понятия «деньги», «грязь» и «смерть»[78].

Последний из процитированных здесь параграфов прекрасно демонстрирует степень зависимости Фрейда от современного ему образа мышления. В поисках причины символической идентичности золота и нечистот он предлагает гипотезу о том, что она может базироваться именно на их радикальном контрасте: золото является самым дорогим, а нечистоты – самым бесполезным веществом, известным человеку. Фрейд игнорирует другую возможность – что золото является самой драгоценной субстанцией для цивилизации, чья экономика (в целом) на нем базируется, но это вовсе не так для тех первобытных обществ, в которых золото может и не иметь особого значения. Что гораздо важнее, в то время когда модель его общества предлагает, чтобы человек думал о золоте как о самой драгоценной субстанции, он может бессознательно разделять мысль о том, что золото мертвое, бесплодное (как соль), безжизненное (кроме тех случаев, когда оно используется в ювелирном деле); что это накопленный труд, предназначенный для создания запасов, наиболее яркий пример владения без функционирования. Можно ли есть золото? Может ли из него что-нибудь вырасти (исключая его превращение в капитал)? Эта мертвая, бесплодная сторона золота показана в мифе о царе Мидасе. Он был настолько жаден, что его желанием было, чтобы все, к чему бы он ни прикоснулся, становилось бы золотом. В конце концов, ему пришлось умереть именно потому, что золотом нельзя питаться. В этом мифе ясно видна бесплодность золота, оно ни в коем случае не является наивысшей ценностью, как предполагал Фрейд. Фрейд настолько являлся сыном своего времени, что не мог осознать негативное значение денег и собственности и соответственно критические выводы из его же концепции анального характера, которую я обсуждал выше.