Но почему мы тогда вообще ведем речь о Фра Агостино дель Риччо? Потому что его идея изображения принципов и различных техник искусства с помощью символических рисунков с названиями в точности соответствует тому, что мы находим в "Печатях" Бруно, где, например, принцип ассоциации обозначен образом "Связывающий", принцип применения образов — образом "Зевксис живописец". Печати — это высказывания, раскрывающие принципы и техники искусства, но высказывания магические, перекликающиеся с луллизмом и каббализмом, отданные во власть непостижимым таинствам. Способы описания искусства, освоенные им в монастыре, Бруно направляет на свои, особые задачи.
Читатель елизаветинской эпохи, принимавшийся за эту любопытную, скорее всего, нелегально опубликованную (на титульном листе не указаны ни место, ни дата публикации) книгу, вероятно, начинал с самого начала — с Ars reminiscendi.[550] Сохраняя собственную терминологию — места памяти он называет "субъектами", а образы — "адьектами", — Бруно в этом разделе очень подробно излагает классические правила искусства в духе обычного трактата о памяти.[551] Складывается впечатление, что Бруно намерен создать огромное количество мест памяти. Ничто вам не мешает, говорит он, использовать (для создания мест памяти) какое-либо здание в другом конце города, когда вы сидите у себя дома. Последнее свое место памяти, в Риме, вы можете связать с первым — в Париже.[552] (Вспомним обыкновение Петра Равеннского коллекционировать в своих путешествиях места памяти).[553] Бруно подчеркивает, что образы должны быть броскими и связаны один с другим. Он предлагает также тридцать способов создания образов[554] (подобные перечни часто приводятся в трактатах о памяти). Он уверен, что обладает лучшей системой памяти для слов, чем мог себе представить Туллий, и цитирует по этому поводу отрывок из
Всякий, кто заглядывал в книги Ромберха и Росселия, узнает в
Далее читателю приходится прорываться сквозь плотное заграждение Тридцати Печатей — тридцати высказываний о техниках и принципах магической памяти — и прилагаемых к ним тридцати мало что разъясняющих "разъяснений", некоторые из них к тому же сопровождаются достаточно темными "полуматематическими" диаграммами. О числе сумевших пройти этот лабиринт, я думаю, нетрудно догадаться.
"Пашня" — так называется первая Печать.[558] Пашня — это память, или воображение, многочисленные борозды которого должны возделываться искусством мест и образов. Здесь дается краткий, хотя и туманный обзор правил, и подчеркивается, что образы должны волновать практикующего своими броскими и неожиданными чертами. Упоминается также "Талмудист Солиман", чья система памяти состояла из двенадцати разделов, а каждый раздел носил имя одного из патриархов.
Вторая Печать — "Небо" (ил. 14a).[559] Поскольку "несложно запечатлеть в памяти порядок следования небесных образов и их расположение", поделенная на сегменты сфера представляет собой систему мест и участков. Описание этой фигуры сопровождается диаграммой, основу которой составляют двенадцать домов гороскопа. Дома гороскопа Бруно использует как места, или "комнаты" памяти, в которых будут запечатлеваться "образы неба".
В Печати "Цепь"[560] указывается, что память должна переходить от предшествующего предмета к последующему подобно звеньям цепи. Это очень похоже на связность идей "аристотелизированных" правил запоминания. Но у Бруно звенья цепи — это знаки зодиака, следующие один за другим; он отсылает читателя к тому, что сказано об этом в "Тенях", цитируя оттуда латинское стихотворение, раскрывающее тайну следования зодиакальных знаков.[561]
