Когда в 1586 году Бруно вернулся в Париж, переправившись через Ла-Манш вместе с Мовисьером, французским посланником, защитившим его от неприятностей в Англии, он нашел обстановку менее благоприятной для своего «секрета», чем два года назад, когда он посвятил «Тени» Генриху III[697]. Теперь король был почти беспомощен перед крайней католической реакцией, возглавляемой фракцией Гиза и получающей поддержку от Испании. Накануне войн Лиги, которым предстояло свергнуть с престола короля Франции, Париж был полон страхов и слухов.
В охваченном тревогами и волнениями городе Бруно не побоялся выступить против парижских докторов с анти-аристотелевской программой философии. Обращение его ученика, Жана Энкена (французского Александра Диксона, выступившего от лица Учителя) было направлено в адрес университетских докторов, собравшихся в Коллеж де Камбре, чтобы его выслушать[698]. Это обращение было сходно с выступлением самого Бруно (в
В то же время Бруно публикует книгу под названием
Молодой человек, почти неискушенный в этом искусстве (памяти), изобразил на стенах несколько на вид бессмысленных фигурок, с помощью которых он постигал De auditu phisico Аристотеля; и хотя его каракули не очень-то сходились с предметом, они помогли ему запомнить эту работу. Если такая малость все же помогла памяти, какую же помощь могут оказать знаки, если их основа подтверждена опытом и упражнением[700].
В рассказе упоминается точное заглавие, которым Бруно называет компендий аристотелевской физики,
Мною намеренно употреблено выражение «задумал осуществить», поскольку здесь есть небольшая особенность. Зачем Бруно понадобилось, чтобы мы запоминали мертвую и пустую физику Аристотеля? Почему нас не побуждают привлекать в память живые энергии божественного универсума с помощью магически оживленных образов? Возможно, однако, что книга написана как раз об этом. Мифологические фигуры следует использовать в качестве образов памяти: Олимпийское Древо, Минерва, Фетида — как материя, Аполлон — как форма, «великий Пан» — как природа, Купидон — как движение, Сатурн — как время, Юпитер — как перводвигатель и т. д.[701] Эти формы, одушевленные магией божественных пропорций, могли бы вобрать в себя всю философию Бруно и служить имагинативными средствами ее постижения. Когда же мы видим, что система мест[702], по которым следует распределять образы (ил. 14с), это одна из тех гороскопических диаграмм, что можно обнаружить в «Печатях», становится понятно, что образы могли быть магически одушевлены и соединены с космическими силами. И действительно, связь этой книги с «Печатями» устанавливается в самом начале, когда читателю предлагается обратиться к «Тридцати Печатям» и выбрать оттуда наиболее подходящую — будет ли это Печать Живописца, или Скульптора, или же какая-то другая[703].
Система памяти, посредством которой «изображается» физика, сама по себе противоречит этой физике. Книга представляет собой Печать — часть похода на парижских докторов, подобно тому как «Печати» в Англии являлись отдельной операцией в общем наступлении на докторов Оксфорда. Зевксис или Фидий, живописные или скульптурные образы, величественные и значительные образы памяти, демонстрируют бруновское понимание живого мира, путь постижения его через деятельность воображения.
