Валера, особенно в первые годы совместной работы, часто напоминал в контексте выстраивания профессионального поведения Горской, что мужчины — существа нежные и глубоко уязвимые, когда речь заходит об их бережно лелеемом эго. Он даже аргументы приводил, поясняя, что на мужчину с раннего детства обществом возлагается ответственность. Девочке прощаются слезы и капризы, потому что она девочка. А мальчик с рождения обязан быть Мужчиной. И соответствовать кодексу поведения. «Не реви, ты же мужчина!» «Не трусь, ты же мужчина!» «Терпи, мужчина ты или кто?» Поэтому мужчина всегда, до самой старости, в глубине души переживает: «А в достаточной ли мере я мужчина?» Хочешь навсегда потерять клиента, говорил Валера, пройдись по его самолюбию. Почему Маша посчитала, что Мегадрон — другой? Что он достаточно силен и уверен в себе, чтобы выдержать прямой и откровенный разговор? Глупая, наивная Маша. Она пыталась впихнуть в его голову невпихуемое. Отрыть глаза слепо-глухо-немому на музыку Моцарта. Заставить задуматься спортсмена.
Когда до Горской дошло, что разговор зашел не в ту степь, она попыталась успокоить Андрея. Но то ли слова были неудачные, то ли на торнадо уговоры не действуют… Когда Вереин вылетел из ресторана, Маша даже не сразу поняла, что произошло. Действительность обрушилась на нее, как снежная лавина на лыжника. Разве этого она хотела, когда вертелась перед зеркалом, выбирая платье? Разве таким она видела завершение этого вечера? Она думала, что они с Андреем поговорят как… как положено близким людям. Может, поспорят, как Женька с Лизой. А потом…
Суп с котом.
Маша, дура, побежала следом. Она же не хотела его обидеть. Он же должен понять…
Никому он ничего не должен.
Нужно всё же выпить таблетку.
Маша встала и направилась на кухню, где хранилась аптечка. Но не дошла. Потому что раздался звонок в дверь.
Не может быть…
Звонок повторился.
Маша пошла открывать, боясь верить. Она специально не стала смотреть в глазок. Чтобы не сглазить.
Можно было не стараться. За дверью стоял довольный Валера.
— Ну, встречай, мать, победителя! — он широко улыбался, держа в руках пакеты.
— Ты же должен был только к концу недели приехать. — Хозяйка посторонилась, впуская Залесского. Прихожая наполнилась декабрьским холодом. Маша, согреваясь, потерла плечи ладонями.
— Нет ничего невозможного для человека с интеллектом, если он поставит себе какую-то цель, — рассмеялся новоиспеченный доктор экономических наук. — Как ты тут? Хоть немного скучала? — Гость снял куртку, аккуратно повесил ее на крючок и потянулся поцеловать. Маша подставила щеку.
— Валер, ты такой холодный. Пойдем, я тебя чаем напою, и ты мне расскажешь, как всё прошло.
Квартира сразу наполнилась стуком кружек, шуршанием пакетов и голосом Залесского. На столе появился торт. Точно такой же, какой приносил Андрей.
Машу начало трясти. Она села за стол, позволив Валере хозяйничать. Тот, раскладывая купленную снедь по тарелкам, в лицах описывал процедуру.
Холод, принесенный с улицы, никуда не уходил. Казалось, напротив, он набирал обороты, заполняя кухню ледяным дыханием. Маша обняла себя за плечи, но трясти стало сильнее. Зуб на зуб не попадал.
— Валер, я пойду кофту надену. Никак согреться не могу, — пожаловалась она.
— Давай, я тебя согрею, — поймал ее Залесский в объятья. И его лицо стало озабоченным. Он наклонился к Машиному лбу и коснулся губами. — Маша, у тебя жар. А ну марш в кровать!
Ну вот, дофорсила в капроне. Было бы ради кого, попеняла себе Горская. Но в душу хлынуло предательское облегчение — оттого что празднование защиты в постели сегодня отменяется.
Андрей торчал на работе, несмотря на то, что часы недавно прошли отметку девяти часов. Домой не хотелось. Команда была на выезде, мужиков к себе не затащишь. А стены квартиры давили на него. Может, потому что там он оказывался один на один со словами Маши.
Какие все умные, когда выколупают соринки из в чужих глаз! Как легко рассуждать о чем-то со стороны. Ему почему-то пришла на ум девочка-психолог из санатория, где он проходил реабилитацию после очередной операции на колене. Уже тогда стало ясно, что шансы остаться нападающим у него призрачные. «Ведь футбол — это не главное в жизни», — вещала она с серьезным видом. «В твоей — да», — очень хотелось ответить Андрею. Но он лишь с таким же серьезным видом кивал головой, соглашаясь. Зачем спорить с человеком, который ничего не понимает? Себя не уважать.
Зато стонала она потом под Вереиным зачетно.
И эта тоже, балерина-теоретик.
Андрей всё прекрасно понял. Всё, что ему нужно. Он — спортсмен. Его дело — бегать по полю и мячики пинать. Вот что Горская о нем думает! Конечно, где уж нам уж! Мы же не доктора наук.
Очень хотелось забить на всю эту субботнюю сцену. Вычеркнуть ее из жизни, как и саму Черную Герцогиню. Но почему-то не получалось.
