Он прошел мимо будки стрелочника, миновал и десятиметровую улицу Саадат; двигался быстрее и быстрее, так быстро, что вдруг побежал. Безвольно и бесцельно он бежал, оставляя за спиной дома и фабрики. Мимо скотного двора, затем — мимо садов, в которых миндальные деревья в платьях из цветов вышли встречать весну, выглядывая из-за глиняных стен… Он оставил позади сады и достиг полей пшеницы и ячменя, которые тянулись вдаль, и ветер ходил по ним волнами. Зеленые волны образовывались от дуновений ветра: он сминал ряд за рядом нежные весенние побеги, и волны убегали вдаль, насколько хватало глаз. Солнце на востоке всходило высоко-высоко. За облаками открывалась синяя глубь неба. Исмаил обернулся и посмотрел назад. Он очень далеко отошел от города. Дома тонули в пелене дыма и пыли. Он не имел представления, сколько сейчас времени, понимал, что в банке ждут его и что клиенты спрашивают о нем… Но он продолжил свой путь. И солнце светило ему прямо в лицо.
В этом году дожди выпадали бессчетно, днем и ночью. Бурные потоки текли по крышам и улицам, обращая в бегство воробьев и голубей. Из водосточных труб били фонтаны. Вода устремлялась в арыки и торопливо бежала с возвышенностей в низины. Али-Индус, сверкая глазами, говорил: «Дожди об Индии напоминают, право-слово. Там дожди часто льют». И глаза его увлажнялись.
Несколько раз Исмаил во время дождя отправлялся на железную дорогу и без всякой цели ходил и бегал вдоль рельс. Направлялся он всегда на восток и доходил до стен вокзала, и вокзальные сторожа с подозрением смотрели на его мокрую фигуру, с которой капала вода. Очень быстро, однако, облака расступались, проглядывало солнце, и облака вовсе уходили. А через час опять небо затягивало, все покрывала тень, начинался дождь — потом опять небо расчищалось, появлялось солнце, все заливал свет — тотчас вспоминалось, что пришла весна, становилось тепло, все высыхало.
И душа Исмаила в эти дни была так же неспокойна, как погода, и так же бросалась из крайности в крайность. Однако в его любимых глазах теперь был покой, покой глубокий и теплый, а вместе с ним — нечто вроде влюбленности и немного горя. Эти глаза теперь блестели солнечно, и румянец появился на щеках, и это добавляло к ее красоте изящный стыд. Когда Исмаил ощущал это, он как бы покидал себя самого, словно ядерная частица выстреливала. Он становился единым с атомами неба. Он соединялся с солнцем. Он проникал в капилляры первых румяных цветков миндаля, встраивался в цепь перелетных журавлей и летел над чужими краями. А когда эти мгновения заканчивались, он видел себя на земле и вновь становился рядовым работником банка в филиале на десяти метровой улице Саадат, таким же, как другие.
Один за другим уходили последние дни года[15]. Зима выдыхалась, и теплая расслабляющая весна, словно мягкий невидимый туман, ложилась на поля и посевы. Быстрые ветра налетали на стволы сонных деревьев, встряхивали их замерзшие ветки и будили их. Весна была совсем рядом, позади вон того сухого куста, за той огораживающей сад стеной, позади той горы, на чьих могучих плечах и загривке лежал многослойный снег. Для Исмаила эта весна имела новый смысл. Она была непохожей на все прошлые, эта весна.
Начался последний календарный рабочий день года. Посетители перед окошками стояли в несколько рядов. С утра Исмаил не поднимал головы, писал и считал, и, как говорил Солеймани, внимательно проводил операции. Школы уже закрылись на каникулы, поэтому он знал, что никто на него теперь не посмотрит с той стороны улицы Саадат. Там сидела только старая нищенка и требовательно просила милостыню, а так как бурные дожди заставляли ее искать убежище под навесом, покидая свое обычное место, она была раздражена. Исмаилу не было дела до улицы, и он погрузился в ворох работы конца года. Последний рабочий день пришел исподволь. Исмаил был неспокоен: боялся, что день закончится, а от нее не будет вестей. Вот и полдень. Сердце его охватила тоска. Раздались звуки азана. Исмаил несколько раз вздохнул. Шел клиент за клиентом, с купюрами грязнюшими, ветхими, десятитумановыми и двадцатитумановыми, мятыми и влажными, отдающими запахами сырости, потных одеял и матрацев; со сберкнижками, сложенными вдвое, старыми и по большей части грязными. Уже и солнце начало опускаться. Скоро запрут дверь филиала, чтобы заняться подведением итогов года. Хедаяти говорил: «Это называется «подбить итог», с одной стороны баланса — год работы, с другой — эта чертова штука, она побольнее аппендицита!» А для Исмаила больнее всего были эти уходящие минуты и секунды и рисующаяся ему картина долгих каникул Ноуруза, с пустотой неизвестности, с горьким ожиданием — какая-то ужасная опустошенность мучила его душу.
