Уже совсем приблизилось время конца работы, когда среди рук, приготовивших для него сберегательные книжки и квитки выплат по кредитам, он увидел руку, протягивающую ему сложенный вдвое конверт с письмом. Он посмотрел на ту, кто держал конверт. Между плеч столпившихся клиентов с трудом увидел знакомые глаза, которые смотрели на него со страстным желанием, а на губах ее была благосклонная улыбка. Он взял письмо и больше ее уже не видел. И не только ее, но и никого и ничего. Он стал перышком. Стал бабочкой. Он легко летал. Он сидел на распускающихся цветках миндаля. Он уже не был в четырех стенах банка. Он воспарил к солнцу. Он оставлял внизу под собой поля пшеницы и клевера и зеленые бахчи. Но все-таки вернулся в банк.
— Уважаемый господин, скорее! У нас дела есть, мы торопимся!
Это по-мужски строго сказала ему женщина средних лет. Она стояла в давке перед окошком, зажав зубами краешек чадры. Исмаил пришел в себя. Осознал, что он сидит на работе, в банке, услышал стук своего сердца, почувствовал боль в висках и жар в горящих мочках ушей. Он опустил голову. Глубоко вздохнул. Почувствовал, как он устал — устал от этих полетов и порханий. Занялся работой. Теперь он был спокоен. Тяжкий груз был снят с его плеч — и до проходящих минут и часов теперь ему не было дела. Его год завершался добром и радостью.
Через час, когда наплыв посетителей уменьшился, он пошел в буфетную и сел на стул польского производства. Открыл конверт и достал письмо. Руки его дрожали, и в горле пересохло. Он слышал стук своего сердца. Письмо было написано на бумаге, вырванной из школьной тетради. Он торопливо начал читать. От биения сердца письмо вздрагивало в его руке и строки убегали от глаз. Прыгали с места на место. Предложения смешивались, перекручивались, терялись и вновь находились. Она писала:
