Просторные светлые поля, большие реки, поезда, приходящие издалека и исчезающие за горизонтом. Великолепные замки махарадж, убогие дома бедняков, любовь и разлука, а также танцы и песни, и печальная музыка, — все это затягивало его в этот чудесный мир.
Он только-только начал понимать сюжет, как фильм закончился. Зрители зашумели. На экране еще шли титры, а в зале зажегся свет. Теперь Исмаил догадывался, в чем была соль сюжета, но следовало высидеть фильм с начала. Когда зажегся свет, зрители задвигались. Те, кто смотрел фильм с начала, пошли к выходу. Остальные продолжали сидеть. Двое мужчин в белых халатах с подносами в руках быстро шли между кресел, негромко предлагая: «Семечки, мороженое, жевательная резинка, семечки, мороженое, жевательная резинка». Некоторым не сиделось на месте. Они вставали с кресел и смотрели вокруг, потягивались, стучали себя кулаком в грудь. Рядом с Исмаилом по плечи ушел в кресло какой-то мужчина, который оперся затылком о спинку своего сиденья и похмельным взглядом обводил зал. Заметив Исмаила и не меняя положения тела, он повернул к нему голову и спросил:
— Время, сколько времени?
— Почти шесть часов.
— Еще сеанс отсижу и пойду.
Исмаил удивился:
— А который сеанс уже сидите?
— Ох, много сеансов, утренний, дневной… Один билет куплю — и тут сижу, развалясь. То фильм посмотришь, то подремлешь, то поспишь, то сон посмотришь, опять же и сэндвичи здесь, и сортир под боком, короче, все тридцать три удовольствия…
— А контролеры — ничего?
Услышав это, мужчина опустил колени, которым он упирался в спинку сиденья впереди него. Сел прямо и, моргая, повернулся к Исмаилу:
— Чего?
— Да так, просто не говорят ли, зачем вы столько сеансов сидите?
— А говорят, так я и делаю, что скажут. Мол, пересядьте с этого места на то — но зачем же людей раздражать? Я встаю с места только в двух случаях. Либо выйти поссать, либо в начале сеанса, когда гимн его шахскому величеству. А кроме этого, с места не схожу. Я тут что, зря, что ли, с утра до ночи сижу?
Исмаилу стало любопытно, и он внимательно всмотрелся в мужчину. Тот нахмурился.
— Ну чего смотришь?
— Да так, ничего.
— Ну и не пялься тогда.
Исмаил ничего не ответил. Свет в зале частично погас. Вновь пришедшие торопливо рассаживались. В это время зазвучал гимн шаху, и зрители повставали с мест. На экране появилось изображение шаха, в военной форме, с многими наградами, с серьезным лицом и взглядом, устремленным вдаль. Исмаил тоже встал. И вдруг он почувствовал, что колени его дрожат, а голова кружится. Ему стало плохо. Он не смог до конца выстоять, медленно сел и схватился за лоб рукой. Лоб был в холодном поту. Он уперся лбом в спинку кресла перед собой и оставался так до конца шахского гимна. Когда гимн закончился, он сел прямо, однако глаз не открывал, вслушиваясь в биение собственного сердца. Его сосед сел рядом и, приблизившись к его уху, спросил:
— Ты почему не встал?
Исмаил, взглянув на него, тихо сказал:
— Я вставал.
— Так почему сел?
Исмаил опять взглянул на него.
— Голова закружилась.
— Голова закружилась или сам ты закружился?
— То есть?
— А может, ты подумал, я закружился?
— Чего?
— Чего? Того! Ты что думаешь, типчик, перед шахом можешь сидеть?
— Ай, дорогой, о чем ты говоришь, у меня голова закружилась, иначе я до конца стоял бы смирно.
— Да уж я вижу, как бы ты стоял, это по лицу твоему ясно.
— По лицу моему? Что по лицу моему ясно? Я ничего не говорю, а вы пустое говорите.
Фильм начался. Исмаил лишь взглядывал на экран. Хотелось спокойно смотреть фильм, но мужчина не отставал.
— По глазам твоим голубым вижу, что ты, парень, темная личность!
— Вы дадите людям кино смотреть или нет?
— Да ты сам как кино, я погляжу!
Сиденье рядом с Исмаилом было пустым. Он поднялся и отсел от мужчины, не отрываясь от экрана. Но и мужчина встал и пересел рядом с ним.
— Хочешь смыться, цыпленок?
— Что такое, господин, какой петух тебя клюнул?
Мужчина протянул руку и схватил Исмаила за запястье.
— А ну вставай и пойдем!
— Куда?
— Узнаешь, куда, шевелись давай!
Его длинные пальцы крепко держали запястье Исмаила. Холодная ладонь его была потной — была влажной, липкой и как бы приклеивающейся. Исмаил потянул назад руку, но не смог вырвать ее. В пылу борьбы они оба встали. Зрители не отрывали глаз от экрана. Мужчина тянул Исмаила к дверям входа в зал, но тот сопротивлялся. Они были рядом с аппаратной кинотеатра.
Они еще чуть сдвинулись, и проектор осветил их, бросив их тени на экран. Тогда зрители повернулись от экрана в их сторону. А двое боролись, вцепившись друг другу в горло, и кричали все громче.
— Хватай его, хватай! Это вор, он меня обчистил!
Исмаил вырывал руку.
— Сам ты вор, подлец! Ты лжешь!
Раздались крики протеста зрителей и их длительный заливистый свист.
— Присядьте, друзья!
— А ну, сели, дайте фильм посмотреть!
— Эй, полиция, выкиньте их отсюда!
