Подражая тем нескольким людям, которые читали сейчас намаз, Исмаил положил мохр на коврик и встал лицом к мохру и к михрабу. Начал намаз. Вполголоса медленно прочел азан и вступление, то и дело сбиваясь, путаясь и повторяясь. Невольно опустил голову, подбородком уперся в грудь и посмотрел на круглый мохр. Когда он начал кланяться, то ощутил дрожь изнутри. Волна дрожи пробегала по его позвоночнику, а оттуда проникала в грудь. Начал мелко дрожать и подбородок, и колени, а потом — и самые скрытые уголки его существа. Он старался говорить голосом чистым, не хриплым, но не получалось. Голос дрожал, и слезы подступали. Он чувствовал, что что-то должно произойти — словно вокруг были освещенные луной дали и собиралась буря. Его слух улавливал рев потоков и ворчание вулкана. Скакали кони, табунами и в одиночку, вольные и невзнузданные, мятежной ордой. Грохотали их копыта. Земля дрожала от их бега. В горло Исмаила, словно большой краб, вцепились подступающие рыдания; они погрузили свои клешни в мякоть вокруг кадыка, который теперь ходил вверх и вниз непрерывно. Тем не менее, Исмаил перешел к поясным поклонам и коленопреклонениям. Он вцепился руками в свои дрожащие колени и прямо из этого положения пал в земном поклоне — и больше не поднимался. Лбом он упирался в круглый мохр и всхлипывал. Он понимал, что нужно подняться и совершить еще несколько ракатов, в противном случае намаз его не будет принят. Понимал — и не мог. Он оставался в таком положении — лоб на мохре, а ладони и локти словно прилипли к нитям ветхого коврика. Всхлипывания, одно за другим, сотрясали его плечи. Пришли рыдания, словно гром, ворчащий в горах. Потоком хлынули слезы — и унесли его с собой. От него осталась лишь горстка плоти и костей. Буря несла его по склону высокой горы, ливень лил ему на голову, и тело его обдувал ветер. Он был уже не здесь. Он отделился от собственного тела. Он умер и вновь родился. В том же самом его теле ожило новое существо. Поток слез унес с собой его прошлое, омыл его, очистил, не оставив ничего из былого. И он лежал, распростертый в земном поклоне, лоб прижат к мохру. Он чувствовал, что веки его распухли, нос заложен, а дышит он ртом.
— В-в-вставайте, г-г-господин!
Чья-то рука тронула его за плечо. Он поднял голову от мохра. Глаза его были красными. Сквозь пелену слез увидел мужчину средних лет с шарфом на шее. Мечеть уже опустела, оставались только он и этот средних лет мужчина, озабоченно глядящий на него. У Исмаила все еще кружилась голова, словно он только что очнулся от тяжелого долгого сна. Мужчина переминался с ноги на ногу.
— З-з-закрываемся, п-п-прошу!
Исмаил надел носки.
— Сию секунду.
Вентилятор был выключен. Его большие лопасти чуть покачивались. Исмаил положил мохр на полочку и почувствовал стыд. Взял мохр, поцеловал его и вновь положил на полочку. Надел туфли и покинул мечеть. Торопливо зачерпнул горсть воды из бирюзового пруда, плеснул себе на лицо и вышел из двора на улицу.
Он чувствовал себя легким, грудь больше не сдавливало, на сердце не было тяжести. Он спокойно дышал, быстро шел, и уже не гнались за ним зловещие тени, происшествие в парке обесцветилось — и вот он с уверенностью идет, смотрит по сторонам, думает… Тревога и смятение исчезли, а все, что осталось — спокойствие духа и глубокая уверенность — словно он уже не один, но опирается на некую величественную и не знающую поражений силу. Все прошлое стало для него лишь холмиком из воспоминаний, среди которых только воспоминание о Саре было для него по-прежнему сладостным и приятным. Сара оставалась в его душе — с глазами, полными слез, и опущенной головой. Она, словно перышко, перелетела через ограду, вдруг отделившую настоящее от прошлого, и оказалась здесь, а все остальное — там, потерявшее цвет, сгоревшее и съежившееся.
Эту ночь Исмаил спал чутко, думая о Саре. Он беспокоился о ней. Кто знает, как повел себя с ней отец после их расставания? Исмаил чувствовал, что его любовь не умерла, напротив, может быть, стала сильнее прежней. Он переживал только о Саре. О себе он забыл. Вся эта ругань, унижения, побои забылись. Горестное лицо Сары не позволяло думать о себе. Только ее он и видел. О ней размышлял. А о себе забыл.
