— Это выше моих сил. Боюсь заплутаться. Духу не хватает. Мой чертов язык все еще плохо разговаривает на фарси. Как ни стараюсь говорить по-человечески, не ворочается, да и все тут. И высшее образование проку не дало, чисто говорить так и не выучился. На фарси говорю в турецкой манере, на турецком — в персидской. Одним словом, ни то, ни се. Мне еще повезло — благодарение Богу, получил должность учителя в дальнем селении, в окрестностях Мешкиншехра, в горах Сиблана.
— У меня тоже бабушка живет в тех краях.
— Вот как? Места хорошие.
— Вы там один живете?
— Как на это ответить? И один, и не один. По виду я один живу. В съемной комнате. Но одиноким себя никогда не чувствую. Я очень крепко дружу сам с собой, никогда сам себе не надоедаю, целые дни, недели, годы сам с собой провожу, и не наскучиваю себе, не приедаюсь. Даже когда душа раздвоится в споре сама с собой, у этих раздвоившихся есть один общий друг. Это тар[36] мой, я его берегу, он дорог мне. Потихоньку, не торопясь, наигрываю.
— Иными словами, друзей и знакомых у вас нет?
— Почему же, дорогой мой? Есть. Все люди — мои знакомые. Жилище мое — наподобие хосейние[37]: люди приходят, уходят. Со всякими делами ко мне идут: от уроков и занятий с детьми до семейных споров и даже племенных. Получился я: Аму-оглы для народа!
Камель спросил:
— Кстати, Маш Аму-оглы, тяжба между Латифом и Сарханом чем закончилась?
Маш Аму-оглы начал объяснять, но Исмаил в тонкости этого дела не вслушивался. Его очаровала сама жизнь Аму-оглы, жизнь завидная и редкая, недостижимая для него. А как бы хотелось ему быть таким же: деревня на склонах Сиблана, учительство, тишина, покой!..
— Эй, о чем задумался, молодой человек? Замечтался, что ли? Возьми и нас в свою мечту, хоть на полминутки, — сказал ему, посмеиваясь, Аму-оглы. Исмаил встряхнулся.
— Я представил себе вашу жизнь в деревне. Как хотелось бы мне жить в таких же условиях.
— А в Тегеране что делаешь? Извини, что любопытствую!
— Пожалуйста, Маш Аму-оглы. Работаю кассиром в банке. С утра до вечера занят счетами клиентов, а свои собственные счета поверить — руки не доходят.
— Ну, если человек захочет, он до себя доберется. Если захочет.
Исмаил опустил голову. Маш Аму-оглы чуть помедлил, потом, обращаясь к Камелю, сказал:
— Как твои дела, Камель, все несешь, как крест, знамя серпа и молота? Все хочешь отдать свою жизнь за свободу народа?
— А разве есть другой путь, Маш Аму-оглы? Если есть, укажи его!
— Не знаю я, есть другой путь или нет, однако уверен я в том, что твой путь — не единственный!
— Как же, не единственный?
— А так, что бездорожье вы себе выбрали главным путем. Те, кто идут по нему, либо в Сибири оказываются, в трудовых лагерях, либо такие надругательства, издевательства, такое безбожие терпят, что удел большинства — болезни и смерть. А кто не умрет — становится ходячим мертвецом, ничего в нем не остается.
— На каком же основании вы это говорите, Аму-оглы?
— Во-первых, я это слышал, от живых свидетелей слышал, во-вторых, читал. Но главное, я своим разумом руководствуюсь. Лекарство от нашей болезни не даст нам ни Сталин, ни Хрущев, ни Брежнев — мы, брат мой, сами должны думать, каким лекарством себя вылечить!
— Где же взять его — в ржавых коробочках наших аптекарей? Или в сундуках наших бабушек? Где? Больной-то ведь умирает. Трупный запах его уже повсюду слышен, до каких же пор будем сидеть, сложа руки, и наблюдать?
— Должен прийти мудрец, Камель, понимаешь? Эта работа по силам мудрецу, совершенному мудрецу, и только ему!
— Пустые слова говорите, Маш Аму-оглы. Вы, как ссыльный, там, за горами, осели, общаетесь с горсткой деревенских и не видите жизни угнетенных масс. Судите о трудностях в масштабе все той же деревни, простите меня за прямоту.
Маш Аму-оглы немного помолчал, потом почесал уголок глаза и сказал:
— Я не врач, и я не претендую быть спасителем нации. Собственное спасение было бы для меня большим достижением. И туда я уехал не ради народа, я уехал ради себя. Я влюблен в горы и степи, влюблен в волков и барашков. Конечно, и людей люблю. Я эту деревню в горах на столицу не променяю, а должность учителя предпочту должности визиря. Я ищу собственную душу, может быть, собственное спасение, не знаю; если от меня еще и польза кому-то будет — я не против, однако ни на что большее я не рассчитываю, да и не верю ни во что большее.
— Следовательно, вы принимаете это положение дел и не хотите его изменить?
— Нет, хочу. Однако при условии, что мы не угодим из огня да в полымя и не останемся там до скончания времен!
— Но если каждый из нас решит забиться в укромный уголок, кто же должен будет закатать рукава и разломать эту клетку? Видимо, будем ждать появления мудреца!
— Разумеется. И не просто мудреца, а совершенного мудреца, прекрасного и нежно любимого всеми нами.
