— Дело в том, что профессия банковского работника мне не по душе, я чувствую, что зарабатываемые мной деньги нечисты. Большинство акций банка принадлежит бахаистам[38]. Мне кажется, что, работая там, я служу им. Я не хочу, чтобы мои деньги были грязными.
Хаджи молчал. Слышался только стук о дорогу его туфлей с загнутыми носами.
— Если уйдете оттуда, на что будет существовать ваша семья?
— Нет других источников дохода. Если моего не будет, все рухнет.
— Ну, это нежелательно. Вы в любом случае должны работать.
— Но я уже не могу больше, мне кажется, я лью воду на их мельницу.
Хаджи молчал. Порой попадался встречный прохожий, здоровался и уступал им дорогу. Немного погодя, хаджи сказал:
— Если все получится, через несколько дней я буду иметь честь посетить Неджеф. Изложу эту проблему Господину и спрошу его высокое мнение.
— Господину…?!
— Да, его Превосходительству Господину Аятолле Хомейни.
— Но я человек не важный. Они должны большими проблемами заниматься.
— Это тоже важно. Быть посему, обязательно спрошу его.
Они еще немного шли молча, потом Исмаил с волнением спросил:
— Хадж-ага, значит, не так трудно получить доступ к Господину?
— Нетрудно. Те, кто посетил Мекку и Медину, стекаются в его дом предложить свои услуги и получить аудиенцию.
— Удивительно. Какое это счастье!
Исмаил дошел вместе с хаджи до его дома и вернулся. Как бы то ни было, решение он уже принял. Из банка нужно уйти. Попробовать иную жизнь. Жизнь, которая позволит ему делать больше, читать больше, бывать на собраниях в мечетях и университетах. Однако другой стороной этой жизни будет бедность и экономия — то самое, что было до работы в банке.
Однажды Солеймани прочел ему циркулярное письмо, согласно которому он мог взять кредит в размере триста тысяч туманов. Похлопал его по плечу и сказал: «На это можешь хоть дом купить, хоть лавку. Если хочешь, жениться можешь с этими деньгами. Вот и говори теперь: «Тяжелая работа».
Это вспомоществование всех остальных обрадовало. И Исмаил вначале возликовал, но потом задумался. Взяв этот кредит, он свяжет себя и не сможет так легко уйти отсюда.
Была зима. Холод и короткие темные дни. Исмаил чувствовал, что земля дрожит под ногами. Что приближается какое-то великое событие. Нужно быть готовым. Конечно, он этот катаклизм предчувствовал еще несколько лет назад. В тот самый вечер, когда в мечети прижался лбом к мохру и рыдал. Тогда он ощутил в отдалении бурю — и с того самого времени жил в ожидании какого-то большого возрождения. А сейчас появились и еще более ясные предвестники этой бури.
В один из таких холодных зимних дней, ранним утром, он отправился на работу с заявлением об отставке в кармане пиджака. Прошел вдоль стены лесопильного завода двух братьев-иудеев — Ягуба и Шмауна. Синеглазая старуха-нищенка со своей кривой, узловатой и как бы обгоревшей клюкой пришла на свое место раньше и уселась напротив банка, смотрела на прохожих холодным и злым взглядом. Когда Исмаил вошел в банк, его коллеги завтракали, а несколько ожидающих клиентов прижимались снаружи лбами к стеклу, наблюдая за этим. При этом все посматривали на стрелки стенных часов, приближающиеся к восьми. Могаддам спросил:
— Принести завтрак?
— Нет, господин Могаддам, я не буду есть.
Солеймани с полным ртом возразил:
— Что значит «не буду есть», парень, быстро завтракай, пока клиенты на тебя не насели!
Исмаил хотел было сказать, что больше не будет здесь завтракать, что увольняется и уходит, однако не стал портить им утро. Сказал:
— Если можно, чай без сахара!
Могаддам налил и подал ему чай. Исмаил сел на стул возле стола Солеймани. Чем ближе стрелки сдвигались к восьми, тем беспокойнее становились клиенты за стеклом, сильнее прижимались лбами к стеклу. Солеймани надел пиджак, укрепил галстук на шее и торопливо подошел к своему столу, говоря:
— Господин Могаддам, открывайте, пожалуйста. Восемь часов!
Сев за стол, он взглянул на Исмаила и сказал:
— Ну что устроился тут, вставай и садись за свой стол!
— Я хочу уйти.
— Позже всех пришел и раньше уйдешь? Вставай и ступай на свое рабочее место!
— Нет, вы не поняли, я совсем хочу уволиться с работы.
Глаза Солеймани расширились. Он положил ручку на стол и в изумлении уставился на Исмаила:
— Что? Что ты сказал?
— Только то, что ухожу. Прощаюсь, в отставку!
— Парень, приди в себя, не мели вздор, какая отставка?!
— Я серьезно говорю. Я хочу уволиться. Вчера написал прошение об отставке. Пожалуйста, вот оно.
Достав конверт из кармана пиджака, он положил его на стол. Солеймани со злостью смотрел на этот конверт.
— Повтори еще раз, друг. Ты подаешь мне прошение об увольнении?
— Да. Прочтите, пожалуйста, все ли я правильно написал?
Солеймани взял конверт и, повертев его в руках, вынул из него листок бумаги и с неохотой, гундося, прочел:
«Уважаемому господину Солеймани, Директору досточтимого Филиала на улице Саадат.
Я, Исмаил Сеноубари, кассир указанного филиала, имею честь сообщить, что по личным обстоятельствам не могу продолжать работу, и заявляю о конце выполнения своих обязанностей».
Солеймани ухмыльнулся и, бросив заявление на стол, сказал:
