Историческая повесть «Испанские братья» — повесть времён шестнадцатого века. Это повесть о протестантских мучениках, о тех, которые несмотря ни на какие преграды открыто исповедовали Иисуса Христа в своей жизни.В истории Испании XVI век очень ярко освещён факелами костров, пылавших по всей стране, в которых горели ни в чём не виновные люди. И, как правило, огонь инквизиции распространялся на представителей аристократии, всё преступление которых зачастую состояло только в том, что они читали Евангелие на родном испанском языке. Евангелие, которое получив простор в сердце, неизменно изменяло жизнь людей, заставляя их отказаться от слепого поклонения иконам, от молитв святым угодникам и многого другого. Святая католическая церковь, считавшая свои убеждения единственно верными, не могла допустить такого. Поэтому все те, кто посягнул встать наперекор католической церкви, неизменно становились жертвами инквизиции. И даже принесённое впоследствии отречение уже не сулило пленникам свободу — сожжение на костре могло быть только заменено более «мягким» приговором, менее мучительной смертью.И до сих пор остаётся загадкой — что двигало католических священников на такие «подвиги» — самозабвенная преданность канонам святой церкви или же желание обогатиться за счёт очередной жертвы? Ведь не зря жертвами инквизиторов зачастую и становились представители элиты испанского общества.
Как счастлив тот,
Кто, наконец, страдание своё
В душе пред Богом осознал,
И молча, в тишине
Находит мир в Нём и покой,
И бури не страшны…
Я смерти больше не страшусь,
Христос воскрес для нас,
Своею смертью Он нас спас,
Проклятия ничьи не усугубят мук моих –
Он умер за меня!
Когда сквозь частую решётку окна в камеру пробились первые лучи утреннего солнца, Карлос опять лежал на своей камышовой циновке. Разве наступило утро всего лишь следующего дня? Разве не десять, не двадцать лет прошло со вчерашнего вечера? Без мучительного напряжения мыслей и памяти он не смог бы ответить на этот вопрос. Последняя ночь была подобна ужасающей пропасти, которая пролегла между его прошлым и настоящим. Тот миг, когда он вступил в освещённое адским пламенем факелов подземелье, показался ему острой чертой, разделявшей его жизнь на две половины, и последняя половина казалась ему более долгой, чем прожитая ранее.
Годы страданий не смогли бы оставить на юном лице более печального отпечатка, казалось, следы молодости были стёрты с него навсегда. Лоб и губы были смертельно бледны, на впалых щеках тёмными пятнами горел лихорадочный румянец, большие синие глаза блестели неестественным блеском.
Бесшумно вошла женщина, исполнявшая в мрачной тюрьме служение доброго ангела. Карлос не заметил, как она вошла. Он был слишком слаб, чтобы спросить её о чём- либо или удивиться её приходу. Вероятно, она всё-таки пришла с разрешения Беневидио, потому что не оказать человеку в таком состоянии совершенно никакой помощи, наверное, даже ему показалось бы бесчеловечным.
Мария Гонсалес уже слишком часто видела людей в таком состоянии, в каком сейчас был Карлос, чтобы быть потрясённой тем, что она увидела. Молча, с сердцем полным сострадания, она оказала ему те немногие услуги, что были в её силах ему оказать. Она попыталась дать истерзанному телу как можно более удобное положение, перевязала раны и всё снова подносила к его пересохшим от жара губам кружку с холодной водой. Он прошептал несколько слов благодарности и, когда она собиралась уходить, он не отрывал от неё лихорадочно-пристального взгляда.
— Я могу ещё что-нибудь для Вас сделать, сеньор? — спросила она.
— Да, мать. Скажите, Вы видели моего брата?
— Ай де ми! Нет, сеньор! — вздохнула женщина, добрые намерения которой явно превосходили её возможности. — Видит Бог, я хотела, но я не смогла, не возбудив подозрений моего хозяина, узнать, где он живёт, и у меня не было больше возможностей увидеть его.
— Я знаю… Вы сделали, что смогли… моё поручение… не слишком важно… но будет лучше, если он покинет город… скажите ему это, если увидите его… но помните, мать… об этом… не говорите ему ни слова… этого он никогда не должен узнать… никогда…
Она сказала ему несколько простых слов сочувствия и сострадания.
— Это было… не по-человечески, — отрывистым шёпотом ответил Карлос, — но самое худшее было возвращение к жизни… я думал, что всё позади, и я проснусь уже перед лицом Господа… я не могу больше об этом, — он закрыл глаза и отвернулся.
Последовало долгое молчание, потом в его глазах вспыхнула радость, да, мгновенное торжество преобразило измученное лицо:
— Я преодолел… не я… Христос одержал победу во мне, самом бессильном из своих сыновей… я — прошёл!
Истерзанному нечеловеческими пытками узнику было даровано счастливое предвкушение того, что испытывают искупленные, стоящие перед Белым Престолом. Люди причинили ему самое чудовищное на свете зло. Ему теперь были знакомы все чёрные глубины страдания, он знал теперь страшные тайны физических мук, знал всё, что только может противопоставить духу бессильная плоть. Но ни одного слова, которое могло бы повредить его близким, не сорвалось с его губ. Святейшее правосудие не получило ответа ни на один из поставленных кардиналом Мунебрегой вопросов.
Теперь всё прошло. И в этом Карлосу была оказана милость. Ему дали опустошить всю чашу до дна, и он теперь мог благодарить тюремного врача за его жестокую, но истинную доброту — с большим риском для себя он не позволил прервать истязаний — эта дьявольская уловка палачей снова и снова возвращала их жертвы в камеру пыток. Теперь даже по мерзостным законам инквизиции он завоевал себе право спокойно умереть.
