Аль-Серрас расстелил одеяло на крутом и поросшем кустарником откосе и уселся спиной к поезду. Он пригласил Фелипу и Долорес сесть, а затем обратился к элегантно одетой даме, которая прокладывала себе путь через каменистый участок, опираясь на зонтик. Девушки-официантки нервно переглянулись, не желая фамильярничать с богатыми пассажирами так открыто, у всех на виду.
— Пожалуйста, останьтесь, — умоляюще сказал Аль-Серрас, даже не приподнявшись, когда Фелипа и Долорес забормотали слова прощания. — Посмотрите, какой вид! Все вместе смотрим на долину. И посмотрите, наша новая знакомая предусмотрительно взяла зонтик. Это похоже на прекрасную картину — как она звалась, Готье? «Воскресенье»?
— «Воскресный день…», — ответил Готье, все еще стоя.
— На каком-то острове…
— «…на острове Гранд-Жатт».
— Точно.
Дама приблизилась к одеялу как раз в тот момент, когда прозвучали последнее слова.
— Разве на той картине смотрят не на воду? — сказала она. — А здесь воды совсем нет. Добрый день.
Аль-Серрас рассмеялся:
— Однако перед нами голубой горизонт, если посмотреть достаточно далеко и прищуриться. — Он похлопал по одеялу: — Пожалуйста, присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. — Он не заметил ни того, как ушла Долорес, двинувшись по путям в хвост поезда, ни того, как медленно пятилась назад Фелипа, смущенная упоминанием острова, хотя никакого острова здесь не было, картины, о которой она никогда не слышала и которую не видела. Он развлекал свою новую гостью, с которой его столкнул счастливый случай.
— Искусство — это способность найти нужное место, нужный момент, — наставлял он женщину, которая представилась как сеньорита Сильва. — Так же и в искусстве
Дама посмотрела через плечо:
— Но меня действительно обеспокоило, как неожиданно мы остановились.
Кондуктор и человек в засаленной спецовке шли по путям по направлению движения поезда. Группа мужчин смотрела им вслед, а затем сбилась в тесный кружок у локомотива, почесывая головы и потирая брови.
Аль-Серрас потянулся и дернул меня за штанину.
— Вы путешествуете с друзьями? — спросил он сеньориту Сильву. — Может быть, с кем-то, кому будет интересно встретиться с моим застенчивым и невоспитанным другом?
Она смущенно ответила:
— С сестрой. Но куда направляются эти люди? Там на путях не бревно лежит, как вы думаете? Здесь вокруг почти нет деревьев. Мне кажется, они вовремя затормозили.
Аль-Серрас горестно замотал головой, отказываясь смотреть туда, куда она показывала.
— У нас есть еда, одеяло, тень, если нам понадобится тень, и солнце, если нам захочется солнца…
Готье осторожно предложил:
— Пойду все-таки посмотрю, что там.
Аль-Серрас удовлетворенно похлопал себя по ноге:
— Вот, наш эксперт. Он в душе инженер.
Когда Готье оказался вне пределов слышимости, я взял бутерброд, откусил и стал уныло жевать. Затем я сказал Аль-Серрасу:
— Когда я хотел помочь поговорить с этим иностранцем в поезде, ты решил не тратить на это мое время — или свое.
— Я понял, — пианист проговорил медленно и четко, — что ты собираешься ввязаться в политическую дискуссию с командой поезда. Отнюдь не техническую.
Сеньорита Сильва повернулась ко мне, касаясь пальцем кулона на шее:
— Вы интересуетесь политикой?
— Он виолончелист, — сказал Аль-Серрас.
Она игриво прищурилась:
— Это как коммунист?
Аль-Серрас потянулся, чтобы вытащить камешек из шнурков на ботинке дамы.
— Я отдаю эти прекрасно тренированные руки в ваше распоряжение.
— Вы что, доктор?
Он расхохотался:
— Доктор! Доктора — просто мясники! Они кладут свои руки на живое и подталкивают его к смерти. Я же прикасаюсь к тому, что давно умерло, и возвращаю к жизни.
Она скривила губки, подавляя смех:
— Мистика.
Он достал еще один камушек из-под кромки платья.
— Эти дьяволята всегда находят способ забраться в опасные места. Я обещаю только нащупывать их, не смотреть…
На ее лице не было никакого возмущения, хотя на моем, я уверен, оно было. Он соблазнял ее так же быстро, как только что пытался соблазнить Фелипу. Если она уйдет, он найдет кого-то еще. Если уйду я, он этого даже не заметит. Даже несмотря на зевак, находившихся в считаных метрах от нас, он лез ей под юбку только потому, что ему доставляло удовольствие бросать вызов, это отвлекало его от неприятностей почти так же, как игра на фортепиано.
— Вот здесь, — сказал он.
— Чуть выше, — возразила она.
— А сейчас, если вы закроете глаза…
И его последние бессвязные слова:
— Я верю, что люди сами кузнецы своего несчастья…
Мощный взрыв заглушил конец его фразы и положил неожиданный конец импровизированному пикнику.
— Как только окажемся на станции, я свяжусь с его сестрами, — сказал я позже Аль-Серрасу, когда мы рассматривали четыре тела среди обломков дерева и расплавленных проводов. В двухстах ярдах от нас находился неповрежденный поезд, и эти тела были единственным признаком бедствия, кроме трепещущих на ветру клочьев опаленной одежды. Около поезда плакала женщина, но ее всхлипы были похожи скорее на икоту, подхватываемую теплым ветром.