Она со страхом приблизила губы к вздувшейся плоти, всей силой души стремясь под уродливым, гадким обличьем видеть то величаво спокойное, каким оно должно стать. Царь, думала она, не его я люблю, а Тебя; не его целую, не его пью, а Тебя… Услышь же! Она округлила губы и, от напряжения сил почти не ощущая отвратительной тверди, наложила их на темный бугор, растянула, привычным движением надвинула дальше, касаясь уже языком… и враз стало легче; появился кусочек знакомой сладости, всегда доставляемой этим движением, и она, уцепившись чувством за этот сладкий кусочек, уж не видела перед собой темное, грубое; уж не обнимала собой непотребное; сияющий во славе Царь появился перед ее мысленным взором. Усилием языка она слегка сжала округлую плоть… на мгновение мелькнула мысль: изгоню, выдавлю гадину – и тут же другая: нет, не так! освобожу место для Тебя, Повелитель мой; вот достойная мысль, а о том даже и думать позорно. Возвращайся, мой Царь – она усилила давление языка; приходи же, воздвигнись – она отворила губы шире, выпуская того, изгоняя того, думая о том, как он уходит долу… и внезапно поняв, что пока-то он все же внутри ее рта, что Царя еще нет, а она уже успела оскорбить Его, осквернить себя сосанием гадины – зачем, зачем она стала думать об этом? Теперь Царь не простит ее. Ничего не получится; она не сумела, не оправдала доверия Отца… сделала то же, что делают шлюхи, те самые, про которых – мерзкий треп в школьном туалете… Какой стыд! Какой ужас!
Она выпустила изо рта все, что в нем было, уткнулась лицом в подушку и горько зарыдала.
И рыдала сколько-то мигов, совсем недолго, пока не почувствовала прикосновение к нижней стороне пальчиков на своей ножке. На их языке это означало одобрение, признание и восхищение. Это было просто невероятно, но это было так.
Она задержала дыхание между всхлипами. Вся ее страдающая душа устремилась Ему навстречу. Ее простили? Разве ее могли простить?
Она резко перевернулась на спину и увидела Его лицо рядом со своим. Он поцеловал ее в губы, в ее оскверненные губы, а потом изменил положение тела, и она вдруг увидела Царя – не змея! – и удивилась, почему ей дано Его видеть.
– Молодец! – пылко воскликнул Он. – Ай да дочь!
Она побоялась поверить.
– Так я что… смогла?
– Не все сразу, – сказал Он мягко, – это не так важно, смогла ты сейчас или нет. Главное, ты теперь знаешь,
– Как это, Батюшка?
– Уж не знаю. Надо у тебя спросить.
– Вот интересно… – Она задумалась, припоминая свои ощущения. Улыбнулась, вспомнив привидевшийся ей образ Царя. Вздрогнула, вспомнив, как ощутила змея.
Она тронула Царя рукой, бережно поцеловала.
– Батюшка, – попросила она, – я хочу любви…
–
Ты заслужила, – отозвался Он, – сегодня Я дам тебе еще много любви, милая.
И Он принялся ласкать ее. В тот удивительный вечер Он ласкал ее больше обычного, и во многом не так, как всегда. Я взрослею, понимала она, ощущая Его вокруг сокровенного места Царевны, и словно пенистый вал, придя из горячего моря, заливал, охватывал жаром горло, желудок, живот (вожделе…) и вздымал ее высоко (…ние!), и стремительно опускал, отступая, так что дух захватывало от паденья на влажные, ароматные капли, оставшиеся на берегу. И Царевна, смущаясь от влаги, от нутряного тепла, от резкого запаха этих особенных капель, отходила подальше от брега, к которому, пенясь, уже подступал (о-о…) новый вал, еще выше, еще горячей и стремительней прежнего. Ты вернешься, родная, обращалась она к Царевне; пережди, дай потешиться Своей низкой сестренке-пизде, редкой гостье на Твоем островке, гостье, ставшей внезапно и ненадолго хозяйкой… обмирающей от вож-де-ле-ни-я – да! вожделения… Ты вернешься… скоро вернешься, смотри: валы уже утихают… жар спадает… Ты видишь: влага сохнет уже… нелюбезный Тебе аромат ветром в море уносится… на берегу остается лишь чистота и покой… Возвращайся, Царевна; водворяйся в законное лоно, возвышайся и властвуй… Ты – хозяйка здесь… опять и надолго… в этих сладких владеньях… Отца Твоего, Царя…
Ей понравилось вожделение. И не было стыдно. Сказано же – природа берет свое. Интересно, можно ли вызывать вожделение по своему желанию?
И еще – узнать бы, каков женский оргазм…
Так она думала, засыпая.
Как-то раз, всего один, Он повел ее в церковь – в Починки, то есть ближайший населенный пункт, так как в их маленьком селе церкви не было. Она с любопытством осмотрела алтарное золото, строгие лики святых, поинтересовалась книгами, выставленными в лавке при входе, послушала кусочек службы, но скоро ей стало скучно и неуютно. Они ни разу не перекрестились; бабки в черном смотрели на них осуждающе.
– Батюшка, – шепнула она, – не пойдем ли домой?
Он, казалось, ждал только этого.
– Понравилось? – спросил Он ее по дороге, среди розовеющих гречишных полей.
– Наверное, нет, – призналась она как бы с сожалением. – Красиво… но скучно… непонятно, зачем…
– Люди верят, что есть Бог.
– Я знаю. Но верят же не все… И ведь на самом деле его нет, правда? Это как игра?
