– Нет, – сказала Марина, – но это потому, что я не собиралась тебе звонить. Если бы она знала, что я тебе еще позвоню, то наверняка передала бы. Она очень хорошо к тебе относится… как, впрочем, и я, – заметила она, подумав, что Котик сыграла немалую роль в создании ее нынешнего счастливого бытия. – Может, – скромно добавила она, – и ты когда-нибудь по отношению ко мне разлупишься; время – лучший лекарь.
– Держи карман шире, – проворчала Котик, однако тон ее все же заметно смягчился. – Мы говорим о делах; эмоции здесь как бы не имеют значения. Приезжай прямо сейчас, сходим кое-куда по соседству.
– Минуточку, – сказала Марина и закрыла трубку рукой. – Госпожа, я могу ехать прямо сейчас?
Ана растерялась.
– Но я полагала, нам нужно ехать вместе…
– Это не тот контингент, – решительно возразила Марина. – Я примерно поняла, что требуется; вначале сама посмотрю, чтобы вы не тащились черт-те куда, а уж если там действительно что-то есть, то назначу стрелку и вам с госпожой Вероникой.
– Что же, очень разумно, – одобрила Ана.
– Буду через час, – сказала Марина Котику.
– Учти, – сказала Котик, – жду ровно час; не одна ты у меня такая. Опоздаешь – пеняй на себя.
– Ага, – сказала Марина и повесила трубку.
– Не тот контингент! – с одобрительной ноткой передразнила Вероника. – Ну ты и масть, Мариночка!
– Извините, – сказала Марина обеим, – я допустила в разговоре фривольности; но, видите ли, при использовании второй сигнальной системы – с другими системами по телефону не очень-то! – необходимо учитывать поведенческий архетип перципиента-индуктора. Ежели хочешь добиться своего, с одним приходится говорить так, с другим этак… Однако мне пора бежать.
– Ты позвонишь?
– Если не возражаете, я еще приеду.
И она побежала по предвечерним улицам, счастливая, что может удружить Госпоже, и вообще счастливая от всего, что происходит. На нужную ей станцию метро можно было дойти по свежему воздуху, но, проходя мимо Арбатской, она подумала, что может сэкономить минуту-другую, если срежет угол под землей. Она спустилась вниз и заторопилась по переходу, ведущему к Боровицкой.
Идти ей было недалеко, и она уже подходила к станции, когда подле какой-то латунной, ребристой двери в стене перехода мужчина, одетый во все черное, загородил ей путь. Она сделала шаг в сторону, чтоб обойти его, но кто-то другой зашел сзади, сбоку, взял ее под руку и развернул лицом к латунной двери. Она и пикнуть не успела, как дверь отворилась и поглотила ее, увлекаемую неведомыми пленителями. Дверь мягко захлопнулась за спиною, и Марина очутилась в полутьме, в начале коридора, показавшегося ей бесконечно длинным. Ее крепко держали под руки; она дернулась раз-другой – и поняла, что вырваться невозможно.
