Ступени спускались все ниже. Редкие слабые лампочки наводили страх; повеяло сыростью и могильным холодом. Наконец, показалась дверь. Человек в черном, человек в маске, из-под которой не было видно лица, тронул отполированное временем железное кольцо; дверь заскрипела. Если я правильно определила направление, подумала Марина, то мы уже чуть ли не под Кремлем. Она поежилась. Стало еще страшней; впрочем, страх был какой-то аттракционный, игрушечный.
Ее ввели в большой, но не очень высокий подземный зал, освещенный так же тускло, как и лестница, пустой, скупо декорированный, с куполообразным потолком и гладким каменным полом. Зал был круглым, если не считать широкой ниши напротив входа; там, в этой нише, более ярко освещенной, чем все остальное, на каменном возвышении стоял длинный стол и за ним – несколько закутанных в темное фигур в высоких креслах, обращенных к залу.
Ее подвели к центру зала, где камнем другого цвета был выложен круг в полметра диаметром, и оставили стоять в этом круге. Она попыталась рассмотреть сидящих за столом. Их было пятеро; как ей показалось, все они были мужчинами… разглядеть что-либо еще было невозможно – капюшоны скрывали черты их лиц.
– Покайся, несчастная, – сказал человек в центральном кресле.
Она не узнала человеческого голоса. Что-то громоподобное затряслось у нее в ушах, многократно отдаваясь от камня, грозным звоном вторгаясь в мозг и наполняя его настоящим, не игрушечным ужасом. Она вздрогнула и затравленно огляделась. Стайка охранников в черном смотрела на нее с любопытством, без малейшего сочувствия.
– В чем? – спросила она.
– А хоть в чем, – сказал человек. – Грехи твои неисчислимы; вся твоя жизнь была одним сплошным грехом. Поэтому ты можешь говорить о любом своем деянии.
– Судя по вашим словам, – сказала Марина, овладевая собой посредством отчаянного внутреннего усилия, – вы хорошо знаете всю мою жизнь. Если так, то какой же мне смысл говорить об этом?
– Не умничай, – сказал этот человек тоном инквизитора, – не впадай в новый грех своей неуемной гордыни… Разумеется, любая твоя попытка что-то доказать или в чем-то оправдаться будет признана тщетной. Однако ты можешь покаяться; Бог наш милостив и велик. Кто знает, не найдется ли в Его бесконечной щедрости слово прощения даже для такой, как ты?
Пока он говорил свою довольно длинную тираду, Марина пришла в себя окончательно. Ей все еще было страшно по-настоящему, но ничего потустороннего в этом страхе уже не осталось. Она уже владела собой; она ощущала себя точно так же, как очень давно, в темном погребе, когда три злодея приехали на мотоцикле, чтобы причинить ей вред.
– Я не знаю, кто ваш Бог, – сказала Марина, – как и не знаю, кто вы сами… Поскольку меня привели сюда против моей воли и ничего мне не объясняя, я не думаю, что ваш Бог хорош. И если уж Он благословляет такие ваши поступки, которые сами по себе скорее всего являются грехом, то я не верю в такого Бога… а коли так, следовательно, не нуждаюсь в Его прощении.
– В таком случае, – сказал человек, – мне жаль тебя, ибо ты обрекаешь себя на страшные муки.
– Вы имеете в виду муки ада, – уточнила она, – или нечто более реальное?
– И то, и другое, – сказал человек.
– Что ж, – сказала она, – если вы хотите мучить меня, это другое дело, и никакой Бог здесь не при чем. Скажите просто, что вы бандиты или садисты; а творить зло, прикрываясь именем Божиим – в конце двадцатого века это просто смешно. Вдобавок я не совсем уверена, что вы не ошиблись. Я тихий, скромный человек… работаю медицинской сестрой в больнице… доходы мои ниже некуда, связей нет, и никакими своими действиями – даже если с какой-то точки зрения они и грешны – я не могла задеть решительно ничьих интересов.
– Неужто? – с сарказмом спросил инквизитор. – А такими действиями, как взлом закрытых для доступа источников информации – ими, по-твоему, ты тоже не задела ничьих интересов?
– Ах, вот оно что…
– Да уж.
Молчание воцарилось в зале.
– Но, – сказала Марина с брезгливостью, – если вы надумали преследовать меня за
За столом возникло небольшое движение; не откидывая капюшонов, сидящие переглянулись между собой.
