И когда половинки распались, это произошло лишь на чисто физическом уровне. Связь, установившаяся между ними, существовала на иной, более высокой ступени бытия, нежели прикосновение и слово. Что это, анализировала Вероника – чтение мыслей? Нет; мы и раньше читали мысли друг дружки в какой-то степени; и это не стало острее. Чтение чувств? Да… теплее… но не чтение, слово не то, скорее – ощущение чувств возлюбленной, разделение чувств… объединение… да! объединение чувств, вот что это такое: мы теперь словно накрыты одним общим куполом; я чувствую ее, как себя, и она меня – я уверена – тоже. Жаль, что это не выйдет на расстоянии, наверняка не выйдет; наши тонкие чувства – не телефонный звонок; но когда мы вдвоем… всякий раз, когда будем вдвоем…
– Зайка, – тревожно спросила она, испугавшись внезапной мысли, – ведь правда, это не каприз? Ведь это навсегда, правда?
Ана тихо, мелодично рассмеялась.
– Ника…
– Да? Да?
– Мне было так плохо… а стало так хорошо…
И она погладила Веронику по волосам и по шее. А Вероника со страстью схватила ее маленькую руку и стала самозабвенно покрывать ее жаркими, благодарными поцелуями. Делая это, она почувствовала вторую маленькую руку между своими бедрами; она изогнулась, умоляя ее быстрей приблизиться к сокровенному месту, раскрыть его, забраться в него… так, именно так… да! Тонкие пальчики мягко раздвинули собой влажную, жаркую, нервно пульсирующую плоть, юрко скользнули в мускулистое, скользкое, трубчатое… уперлись во внутреннее и упругое… и Вероника громко застонала, почувствовав, что там, в глубине, горячо брызнуло так, как никогда прежде не бывало в ее не такой уже и коротенькой жизни.
Только опомнившись от этого нового потрясения, она вдруг заметила, что расцелованной ручки уже нет близ ее губ, заметалась глазами в поисках – и нашла… занятой хотя и тоже губами, но другими, которыми – о позор! – полагалось бы заниматься ей, Веронике. Осуждая себя, она поспешила исправить ошибку. Обе ее руки устремилась туда, и губы и язык вслед за ними; но маленькая рука все равно не уходила, неустанно продолжала свои труды, показывая Веронике дорожки и способы… и наконец здесь это свершилось тоже. И опять они лежали, не в силах пошевелиться, и опять были одним существом, с одним ощущением и одним биологическим ритмом, только линий сомкнутых губ теперь было две – так они познавали друг друга.
– Вот теперь делай кофе, – сказала Ана. – Мы заслужили, не правда ли?
– Да, – сказала Вероника. – Да.
У нее больше не было слов. Слова были и не нужны; она соскочила с постели и вылетела в коридор легко, как птичка; однако, осененная новой счастливой мыслью, вдруг развернулась в коридоре и снова очутилась в спальне, прижалась к Ане на секунду, поцеловала мизинчик на изящной ноге и спросила:
– Ты успокоилась?
Ана с улыбкой кивнула.
– Нет, – потребовала Вероника, – скажи вслух.
– Я успокоилась.
– Не будешь больше?
– Не буду.
– Обещаешь? Обе…
Ана сладко потянулась, неожиданно схватила Веронику за голову и лихим, звонким, вкусным поцелуем залепила ей рот.
– М-м-м…
– Поняла? Быстро кофе, а не то…
– Поняла… Но ты любишь меня?
– Я тебя… я!.. тебя!..
– А-а-а!
Вероника вырвалась и, громко смеясь, убежала.
– Смотрите, – показала Сашенька куда-то вверх.
Они задрали головы. Высоко в небе над ними проплывал одинокий воздушный шар. Бока его были разноцветны и веселы; он вовсе не гармонировал с низлежащим городом. Он гармонировал только с окружающим его небом.
Он медленно плыл над кружевными башнями кафедраля и над кубом Алькасара, соединяя эти немыслимо разные вещи в одно – песочно-желтое, наземное, твердое, – а сам он был из мира мягкого и невесомого, из эфемерного мира эллиптических метаморфоз. Он как бы беззлобно посмеивался над всем, что ниже неба. Вся Испания – знойная, пахучая, пронзительная – на мгновение сделалась провинциальной, грязноватой, смешной. Филипп ощутил неприязнь к шару.
– Тебе нравится? – спросил он у Аны.
– Он красив, – сказала она. – Но он какой-то ненастоящий, и… и… и он где угодно, а
– А мне нравится, – упрямо сказала Саша.
Пробудитесь, пьяницы, и плачьте и рыдайте, все пьющие вино, о виноградном соке, ибо он отнят от уст ваших!
Ибо пришел на землю Мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него – зубы львиные, и челюсти у него – как у львицы.
Она пала на лице свое и поклонилась до земли и сказала ему: чем снискала я в глазах твоих милость, что ты принимаешь меня, хотя я и чужеземка?
– Они опаздывают, – сказал Вальд, посмотрев на часы. – Специально? Психологический фон?
– Не комплексуй. Это же обед, кроме всего прочего. Подождем минут десять, а потом сделаем заказ.
