Эрмес сидел на земле и усердно затачивал лезвие своего меча небольшим точильным камнем. Трение металла о камень рождало довольно неприятный резкий царапающий звук. Иногда между поверхностями меча и точила возникали, чтобы тут же исчезнуть, одиночные оранжевые искорки. Кирочка подошла и встала у юноши за спиной — ей хотелось быть ближе к нему — она ничего не могла с собой поделать — никого она здесь не знала, Аль-Мара и та куда-то пропала; на душе у Кирочки было тревожно, Эрмес казался ей единственным островком покоя… Какое-то время она молча наблюдала за ловкими неторопливыми движениями затачивающих клинок рук юноши — это зрелище завораживало её, гипнотизировало. Голубой браслет покачивался на его правом запястье, играя радужными бликами в пляшущем свете костра.
— Ты мне как будто хочешь что-то сказать? — положив точильный камень и снизу вверх внимательно взглянув на Кирочку своими выразительными, полными скромного достоинства глазами в чёрных бархатных ресницах, проговорил Эрмес.
Осознав, что он обратился к ней, Кирочка ощутила стремительно нарастающую слабость в коленях и трепещущий холодок в кончиках пальцев; она застыла, поражённая одновременно и мужественной и нежной формой его бледно-розовых губ, крепкими скулами в едва заметных точечках щетины, высоким чистым лбом…
— Н…Нет. — Пролепетала она. — Я просто на тебя смотрю…
— Не надо, — мягко, но настойчиво попросил юноша, и, опустив голову, снова взялся за точильный камень. Как только это он умудрился вложить в два коротеньких слова сразу столько оттенков смысла, полную октаву вежливого отказа, всё, от спокойного осознания собственной привлекательности и понимающей снисходительности к Кирочкиному желанию до чуточку виноватого смиренного признания какого-то своего внутреннего долга, довлеющего над его судьбой.
— Но… почему? — чуть не задохнувшись от внезапно хлестнувшей её обиды спросила Кирочка, и, тут же почувствовав всю беспомощность, нелепость и неуместность этой реплики, ещё больше разобиделась и разозлилась.
Эрмес снова вскинул на неё свои прекрасные глаза и посмотрел продолжительно, сочувственно, но строго, продлевая муку её беспредельного и безнадёжного отчаяния.
— У меня есть возлюбленная, — коротко пояснил он и опять, теперь уже окончательно, занялся заточкой меча, словно непроницаемой стеной отгородив себя от Кирочки своим молчаливым сосредоточением на этом деле. Широкий голубой браслет, бликуя глянцевой отшлифованной поверхностью, мерно заколыхался на его правом запястье.
Она повернулась и медленно пошла прочь, в темноту, со стыдом ощущая, как её глаза наполняются слезами и не находя в себе сил их сдерживать. Кирочке вспомнилось, что примерно то же она испытывала на выпускном, когда случайно увидела Саша Астерса целующего девушку… Детская ревность. Не столько болезненная, сколько обидная. Стихийная злость на невозможность обладания чем-то красивым, желанным. Негодование, от которого не дышишь, а как будто глотаешь воздух, и давишься, и вздрагиваешь… Кирочка остановилась. Перед её внутренним взором отчётливо предстала кукла, о которой она мечтала в детстве: русалка с хвостом из сверкающей ткани расшитой круглыми цветными блёстками и с длинными-предлинными, длиннее самого тела золотыми волосами, к которым крепились сияющие звёздочки. Потом такую куклу купили дочке соседей. Кирочка тогда очень расстроилась, заперлась от родителей в комнате и горько плакала от зависти. Наверное, каждый хотя бы раз в жизни испытывал это мучительное чувство — ревность к собственному желанию, сбывшемуся с кем-то другим.
Раннее утро в сосновом лесу — красные, розовые, оранжевые ленты протянулись между деревьями; легкая белесая дымка, если смотреть вдаль. Воздух прохладен, влажен; от первых костров лагеря дым поднимается вверх и рассеивается не сразу, повисая шатром. Безветрие.
Кирочка и Аль-Мара сели, грея руки об походные пластиковые кружки с растворимым кофе, полусонные, одурманенные запахом костров и насыщенным кислородом лесным воздухом.
Асан хлопотал у очага; он вскипятил девушкам воду в котелке и теперь жарил на толстостенной чугунной сковородке ломтики булки, привезённые ими из Города.
— Послезавтра день летнего солнцестояния, — объявил он.
— Ну и что? — удивилась Аль-Мара.
— Это не очень хорошо, что вы здесь… — юноша ловко перевернул лопаточкой одну из гренок; было заметно, что приготовление пищи на открытом огне является для него привычным ремеслом; булка не подгорела, а лишь слегка зазолотилась.
Асан понизил голос до шёпота:
— Сегодня в наш лагерь приезжают жрицы Плодородия… Это ещё одна из тайн, которую вы узнаете, если останетесь. А вы останетесь. Потому что мы не имеем права отпускать вас; в лесу сейчас может быть опасно…
— Вы держите нас в плену? — Кирочка напряглась.
