— Неужели ты не знала, лось ты болотный — за такое разжаловать надо бы, да только я не стукач — наручный браслет офицера в случае его повреждения немедленно подает сигнал тревоги и высылает координаты… Считается, что если с браслетом беда, то беда и с самим офицером, на таких ротозеев как ты конструктора не рассчитывали! Лезть купаться с передатчиком — это ж надо!
Крайст остановил поток брани, чтобы немного передохнуть… И тут только заметил, что Кирочка стоит перед ним совершенно голая. Он нервно выругался, и, стащив с себя пиджак, быстро закутал её, потом взял за руку и, не особенно церемонясь, потащил по отмели к берегу.
— Пошли, русалочка! — ядовито прокомментировал он происходящее.
Кирочка, едва поспевая за ним, ковыляла по отмели, сознание её постепенно прояснялось; она начинала чувствовать, как ветерок холодит влажную кожу.
Рука, за которую Билл тянул её вперёд, слегка побаливала.
Он шёл широко шагая, разбрасывая вокруг крупные хлёсткие брызги. Глядя в его прямую, решительную спину, ощущая силу, с который он сжимал её запястье, Кирочка осознала вдруг с пугающей ясностью — точно туманные путаные мысли озарились вспышкой — насколько он сердит. Никогда прежде она не видела Билла таким злым. «С чего бы… Подумаешь, какой-то браслет…» Ей, всё ещё находящейся во власти речного наваждения, было невдомёк, что Крайст, получив сигнал браслета, мысленно успел уже её похоронить…
— И всё-таки я не понимаю, — бормотала она, пытаясь свободной рукой поплотнее запахнуть пиджак на груди, — чего ты так на меня взъелся, Крайст…
— Взъелся? — не выдержал он и осквернил тишь застывшего ночного берега несколькими крепкими бранными словами, — Да ты в своем уме? Я решил уже что ты, леший тебя приголубь, погибла, утонула… Как честный офицер, в схватке с нечистью пострадала… Я бросился тебе на выручку. И что же? Наш героический лейтенант Лунь преспокойно плещется в какой-то луже, сиськи луне подставив…
— Получается, ты просто испугался за меня? — спросила она осторожно.
— Вроде того… — недовольно, но уже не так непримиримо как прежде, буркнул Крайст.
Способность к критическому мышлению потихоньку возвращалась к Кирочке; она обнаружила, как ей показалось, в этот момент противоречие между тем, что она привыкла думать о Билле, и его поведением; кроме того, он до сих пор больно сжимал ей запястье, потому замечание её прозвучало немного обиженно:
— Постой, а как же отсутствие привязанностей между сослуживцами и всё такое? Тебе, по идее, должно быть на меня наплевать!
— Не смешивай понятия, — возразил Билл уже совершенно спокойно, — отсутствие привязанности подразумевает только то, что я ничего от тебя не хочу, не требую, чтобы ты соответствовала моим ожиданиям, и, разумеется, не собираюсь соответствовать твоим, но это не то же самое, что наплевать. Наплевать — это равнодушие. А офицер не должен быть равнодушным. Ни в коем случае. Он просто не имеет на это права. Офицер должен быть одновременно и чутким, и объективным; должен уметь глубоко сопереживать, находясь при этом как бы в стороне. Только тогда от него не ускользнёт незримое. Тонкий мир не откроется тому, кто не понимает боли, той изначальной неизбывной боли, из которой тонкий мир свит — боли непрерывного расставания с привычным, боли, можно сказать, любви…
— Кстати, о боли… — сказала Кирочка, — ты сдавливаешь мне руку…
— Прости, — Билл выпустил её запястье.
Берег был уже близко, Крайст ступил на него первым — по колено мокрые брюки от делового костюма липли к ногам, в остроносых туфлях чавкала вода.
— Я сожалею, что накричал на тебя, — сказал он со вздохом, — Мне не следовало поддаваться эмоциям.
Кира всё ещё стояла по щиколотку в реке. Её большие графитовые упёрлись в лицо Билла. В темноте он не мог разобрать их выражения. Мокрые волосы девушки свисали плотными чёрными сосульками. Бугорки грудей, приподнимая полы застегнутого на две пуговицы пиджака, изгибали линии отворотов, и Билл, вдруг споткнувшись на этом взором, с неприятным чувством отметил про себя, что ему одновременно хочется и смотреть, и зажмуриться.
Кирочка нашла на берегу свои вещи, скрутив жгутом, словно простынку, отжала волосы, и, скинув пиджак Билла, преспокойно принялась надевать бельё.
Как ни в чем не бывало, стояла она на песке в одних только почти прозрачных кружевных трусиках, деловито застегивая лифчик, который был пока ещё на поясе, и Билл чувствовал смущение, как мальчишка, ему хотелось отвернуться, он ожидал, что она попросит его об этом, но Кира вела себя так, словно его вовсе не было поблизости. И тогда он стал смотреть на неё, пристально и жадно, назло самому себе, для того только, чтобы побороть эту непонятную неловкость, этот неуместный стыд: что он, в конце концов, голой бабы никогда не видел?
Кирочка, заметив это, осведомилась чуть язвительно:
— Что же это ты так на меня уставился, Крайст? Столько раз уже, небось, видал, что неинтересно должно быть…
В ней ещё не успел раствориться горьковатый осадок от его гневной отповеди.
