— Прощай… — прошептала она одними губами, — Прощай, — повторила она чуть громче и, непонятно зачем, безнадежно и лихорадочно подалась вперед, — Прощай! — завопила она во весь голос, простирая к огромному бесчувственному морю дрожащие руки.
Аль-Мара обернулась. Глаза её были спокойные и совершенно пустые. Рыбьи глаза.
— Она уже не помнит тебя, — тихо произнес за Кирочкиной спиной голос Крайста. — Не рви душу. Идем.
У Кирочки не осталось сил сопротивляться. Крайст взял её за руку и повел по каменной лестнице наверх, на набережную. На последней ступеньке она обернулась.
Аль-Мара всё ещё сидела на краю каменной площадки и смотрела на Город, впитывая, вбирая в себя его черные вечерние контуры, точно хотела забрать их с собой на морское дно. А потом, в последний раз обведя взглядом набережную, молодая русалка вдруг повернулась и, плавно, без единого всплеска, соскользнув воду, скрылась в её темной, безвозвратно глотающей толще.
Кирочка стирала пальцами слезы из-под покрасневших глаз, крепилась как могла, чтобы не реветь в голос, хлюпала носом, как ребёнок, чем вызывала у Билла небывалое умиление. Он провел ладонью по её плечу. Почувствовав это ободряющее прикосновение открытой кожей — на ней была маечка без рукавов — Кирочка встрепенулась.
— Откуда ты здесь? — спросила она, всхлипнув.
Крайст загадочно улыбнулся, сделал движение глазами, и взгляд его стал вдруг пустым и отрешенным.
— Это злая шутка, — сказала Кирочка, приходя в себя и начиная сердиться, — не пугай меня. Ты не умеешь читать мысли.
— И слава богу! — рассмеялся Крайст. Оставалось только догадываться, что за мысль мелькнула в его озорных ярких синих глазах.
Они шли по набережной бок о бок и молчали. Поднялся небольшой ветерок, чайки кричали пронзительно и как будто безнадёжно, так низко пролетая над гладкими буграми волн, что, казалось, ещё чуть-чуть и какая-нибудь из них коснётся воды гладким белым животом.
— Знаешь, почему тебе так больно? — спросил вдруг Крайст.
Кирочка взглянула на него с укоризной, ей не хотелось ворошить пережитое; слишком свежо оно было, словно большая рана, на поверхности которой кровь начала только сворачиваться, застывая мягким алым желе.
— Каждый из нас награждён собственным одиночеством, и никто другой не способен его нарушить, — сказал Билл, — а ты всегда стремилась нарушить чьё-нибудь одиночество. Либо не касаться вовсе, либо слиться в одно… Так нельзя, Кира. Вот, например, Нетта, твоя подруга, о которой ты много рассказывала… Она ведь тебя на самом деле не предавала никогда, — Крайст улыбнулся покровительственно и грустно, — тебе просто казалось, что она тебя предаёт, и казалось тебе так только потому, что она, Нетта, не принадлежала тебе всецело, ты хотела, признайся в этом хотя бы себе самой, чтобы из всех девочек в мире она дружила только с тобой, ты хотела стать её частью, врасти в неё, ты претендовала на её великое одиночество… Запомни, чужая душа никогда не будет принадлежать тебе. И сейчас ты стадаешь не оттого, что Аль-Мара в море, а от того, что она не твоя. Поверь, ей хорошо там. И она имеет на это право, Кира. Она имеет право быть счастливой без тебя…
Кирочке показалось, что Крайст опять сказал ей гадость, она отвернулась и прикусила губу.
— Покури, — сказал Билл, — протягивая ей на ладони открытую пачку, — и не дуйся на меня. Это бесполезно. Я всегда говорю то, что думаю, и совершенно не способен раскаиваться в своих словах.
В очередной раз Кирочка удивилась, как хорошо понимает её этот вечно ёрничающий и с виду совершенно бездушный тип; взяв сигарету, она передумала обижаться на него.
Кирочка никогда ещё не бывала на Секретном Заводе, и это чудовищное нагромождение металла и бетона произвело на неё какое-то тревожное, гнетущее впечатление. Слишком долго пришлось идти по узким, тускло и жёлто освещенным коридорам над громыхающими и утробно гудящими цехами к выходу на маленькую смотровую площадку. Но когда, наконец, цель была достигнута, всё изменилось.
Над кирпичными постройками, грязными дорогами, тесно стоящими ангарами и полосатыми трубами клубился небывало яркий закат. Словно диковинная жар-птица пролетела по краю неба обронив несколько пышных перьев: нежно-розовое, золотое, алое…
Кирочка остановилась, положив руки на металлическое заграждение.
— Как красиво, — проговорила она шёпотом, думая, что никто её не услышит.
— А вы, как я посмотрю, опять ревели, лейтенант Лунь? — в манере доброго дедушки спросил генерал, неслышно приблизившись и озабоченно заглянув в Кирочкино покрасневшее, опухшее от слез лицо, — что же это такое? Всякий раз, как мы с вами встречаемся с глазу на глаз, вы нюни распускаете. Плакса вы, лейтенант, нехорошо, — генерал внушал всё это Кирочке точно маленькой, комично назидательным тоном, а в конце так задорно рассмеялся, что остаться в плохом настроении после этого было бы просто немыслимо.
