В палате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным писком аппаратуры, который вдруг стал невыносимо громким, раздражающим, впиваясь в черепушку, как заноза. Я смотрела на него, не перебивая, пытаясь осмыслить услышанное. Мозг отказывался работать, мысли путались, как нитки в туго затянутом клубке, не находя выхода из этого лабиринта боли.
– Я, конечно же, послал его. – продолжил Доменико, устало проведя рукой по волосам, который за время нашей разлуки неплохо так подросли, также как и его борода. Как будто он забросил ухаживать за собой, пока меня не было. – Думал, выиграю время. Успею всё тебе рассказать, что-нибудь придумать… найти другой выход… Но, когда мы были в ресторане, мне позвонил человек, который занимался поиском Раи. Он сообщил, что они так и не смогли найти девочку, а Игорь скрылся, как будто сквозь землю провалился.
Дом опять замолчал, его взгляд стал жёстким, непроницаемым. Он смотрел куда-то на стену, как будто заново переживая события того дня, каждое мучительное мгновение. Я видела, как играют желваки на его скулах, как пульсирует вена на виске, выдавая бушующую внутри него бурю.
– Мы с помощником уже обсуждали всевозможные варианты, если поиски не увенчаются успехом, но, честно говоря, я до последнего надеялся, что до этого не дойдёт, и ты будешь в курсе всего происходящего. Я не хотел причинять тебе боль, Настя. Но я знал, что, если есть хоть один шанс вернуть Раю, ты им воспользуешься… любой ценой.
Я кивнула, не в силах произнести ни звука. Горло сдавило спазмом, не давая дышать.
– Но я полный кретин, который не рассказал тебе всё сразу… потому что безумно хотел сохранить нас, Настя. Хотел верить, что у нас есть шанс… будущее… – Он запнулся, с трудом сглотнув. – Не мог просто отпустить тебя… даже понимая, что поступаю как последний ублюдок, удерживая тебя от возвращения к дочери. Но где были гарантии, что Игорь снова что-нибудь не выкинет? Не продаст тебя обратно в рабство… или что ещё хуже? – в его глазах мелькнула такая животная, первобытная боль, беспокойство за меня, что у меня самой внутри всё сжалось от ужаса. – Поэтому да, я поступил эгоистично. Желая удержать тебя… и вернуть Раю… чтобы, мы могли быть вместе втроём. Так, что в тот момент в ресторане я понял, что единственный шанс найти девочку целой и невредимой – согласиться на его проклятые условия – вернуть тебя в Россию. За это сучёныш должен был заплатить мне миллион, хотя, Cazzo, если бы у меня был другой выбор, я не вернул бы тебя этим уродам ни за какие деньги! Ни за что на свете! – его голос дрогнул от едва сдерживаемой ярости, кулаки сжались так, что костяшки побелели. – В общем, я сказал своему человеку согласиться на условия Смирнова, но оказалось, что он прислал твоего ублюдка брата следить за нами. У меня не было времени ничего тебе рассказать, объяснить… Пётр уже был рядом с рестораном, и я понятия не имел, есть ли у него люди внутри, могли ли они услышать наш разговор. Я не мог рисковать…
Доменико тяжело опустился на стул рядом с кроватью. Его глаза, полные боли и отчаяния, встретились с моими.
– Я не мог… показать им, насколько ты важна для меня. Не мог дать им ни малейшего повода использовать тебя… против меня. – его голос дрогнул, и он отвёл взгляд, сосредоточившись на какой-то невидимой точке на стене. Пальцы нервно барабанили по колену, выбивая тревожную дробь. – У меня и так сложные отношения со Смирновым-старшим… из-за территории в Нью-Йорке… которую он пытался прибрать к рукам. Я не хотел, чтобы Игорь и Пётр… чтобы они издевались над тобой… причиняли тебе боль… чтобы добраться до меня. – он сглотнул, с силой сжав челюсти, так что желваки проступили под кожей. – Поэтому… наговорил тебе те ужасные слова… чтобы они поверили… что ты для меня ничего не значишь…
Каждое слово отдавалось во мне, как удар грома, разрывая на части то, что ещё оставалось от моего сердца. Я смотрела на него, оцепенев, не в силах произнести ни звука. Мир вокруг как будто замер, превратившись в немую чёрно-белую плёнку.
– Ты, наверное, не заметила… но я прикрепил к тебе маячок… перед тем, как ты села в машину.
– Маячок? – повторила я, внезапно вспомнив, как он, якобы невзначай, коснулся моей руки перед уходом. Тогда я была слишком поглощена бурей отчаяния и боли, чтобы заметить что-то ещё. Теперь же этот мимолётный жест, его прощальные слова, обрели новый, горький смысл.
Доменико кивнул, и по уголкам его губ скользнула горькая, искажённая болью усмешка.
