– Глупости. Прекрати. Нельзя падать духом, мы обязательно выберемся.
Огюст попытался ее поднять, но тело девушки обмякло, она сползла с его рук. Нести ее у него не было сил. Оставить тут? Но есть опасность потерять ее. Не вернуться к этому месту.
– Иди. Я останусь. Иди же. Если найдешь выход, возвращайся.
Резаков все еще мучился сомнением.
– Я пойду прямо, никуда не сворачивая. Если мне не повезет, вернусь обратно. Ты за это время отдохнешь, и мы будем искать в другой стороне.
Он прикоснулся сухими губами к ее волосам и исчез. Лека замерла. Она старалась не думать о том, что Огюст может ее предать и бросит умирать в темноте под землей. Между тем Резаков полз вперед. Ход стремительно сужался. Песок скрипел на зубах, сыпался в волосы, за шиворот. Сбоку он обнаружил еще два поворота и попытался заметить основной путь, чтобы не сбиться. Он нарыл несколько песочных холмиков под ногами. Это отняло последние силы. Огюст повалился на землю и вдруг увидел едва различимый свет. Он не мог его видеть из-за нависающего свода пещеры. Огюст не стал подниматься на ноги, а пополз на животе и вскоре увидел отверстие, выход. Правда, невысокий, и непонятно было, куда он ведет.
Резаков с усилием поборол в себе желание выскочить тотчас же из мрачного подземелья. Он развернулся и быстро, как мог, двинулся в обратную дорогу. Когда он нашел Леку, она уже задремала или находилась в оцепенении. Он с трудом ее растолкал. Девушка не поверила, что он нашел выход, настолько мысль о неизбежной смерти в подземном мире сковала ее мозг. Резакову пришлось тащить ее на себе, пока проход не стал узким.
– Видишь? Если лечь на землю, то виден свет.
Трепещущие жалкие отблески света настолько приободрили Леку, что она воспряла духом, взяла себя в руки и устремилась вперед.
Пахнуло свежим воздухом, запахом реки, видимо, отверстие располагалось прямо на берегу.
– Только бы было невысоко, а то еще в реку угодим. Ты умеешь плавать? – засмеялся Огюст, предчувствуя скорое освобождение от мрачного плена. После пережитого под землей возможность упасть в реку с высокого берега не казалось уже страшной.
Они приподнялись на четвереньки, потом почти в полный рост. Оставалось сделать два десятка шагов навстречу свободе. Сверху посыпался песок, Лека непроизвольно его стряхнула и подняла голову.
Она уже довольно долго пробыла в пещерах, чтобы узнать их коварный и опасный нрав. Глянув наверх, она поняла, что в ее распоряжении осталась секунда. Она охнула и резко, что есть силы, толкнула возлюбленного, стоявшего к ней спиной и лицом к выходу.
Резаков кувырком выпал из пещеры и скатился по берегу. Вслед за ним с леденящим шуршащим звуком обрушился песчаный свод. Он подскочил на ноги и бросился обратно к пещере по обрывистому склону. Падая, разрывая руки в кровь о колючие кусты и острую траву, Огюст что есть силы устремился наверх к страшному отверстию. Когда он, тяжело дыша, приблизился к входу в пещеру, его ожидала чудовищная картина. Там, где только что стояла Леокадия, громоздилась огромная бесформенная рыхлая куча песка, из-под которой сиротливо выглядывали маленькие башмаки.
Наступившая зима выдалась холодной и снежной. Петербург замело, засыпало снегом. Белое покрывало скрыло привычную уличную грязь. Прохожие торопились скорей в тепло, подняв воротники шуб и кутая лица. Мороз кусал за нос и щеки. К Рождеству мороз усилился, что заставило Сердюкова бежать в гости почти бегом. Но это не спасло его уши и нос, которые стали красными, как у клоуна в цирке. Нынче Константин Митрофанович был приглашен в дом госпожи Липсиц. Там теперь проживали и Хорошевские. Похоронив младшую, сестры Манкевич решили жить под одной крышей. Так, как всегда мечтала Аделия. Они все еще носили траур по несчастной Леке и потому рождественские праздники отмечали тихо, по-семейному. Из гостей пригласили только Сердюкова.
Праздничный обед на этот раз по тем же причинам предполагался скромным, без излишеств. Сердюков с неподдельной радостью увидел, как ему навстречу, опираясь на палку, идет Андрей Викторович.
Кузены обнялись.
– Ты, брат, сегодня молодцом, как я погляжу! – Он осторожно хлопнул товарища по плечу.
– Это все Поленька, все она, мой ангел-хранитель, моя голубка! Ее молитвами, ее стараниями! Вот, как видишь, хожу помаленьку. Ничего, ничего, мы еще повоюем! – И Андрей заливисто рассмеялся.
Сердюков тоже заулыбался, хотя смотреть на Хорошевского было грустно. Андрей страшно похудел, кожа обвисла, глаза потеряли прежний блеск. Но все же это был прежний, добрый, милый товарищ.
