Кавес по-прежнему помогал советами Максиму, нередко спасая его от несчастных случаев. Так шли годы, и Максим начал понимать, что слышать голос в своей голове вовсе не нормально. Но всё ещё детский разум и сравнительная безобидность Кавеса по отношению к хозяину не вызывали желания избавиться от него. Частые переезды из города в город, связанные со спецификой работы родителей, приучили мальчика не привязываться ни к кому из сверстников. Будучи ещё ребёнком, Максим был отравлен серостью взрослой жизни.
Наконец, настал его тринадцатый день рождения, но, вместо радости и счастья, утро наполнилось страхом и печалью. Ужасный, душераздирающий вопль, эхом раздавшийся внутри головы и, как казалось мальчику, разломивший её изнутри, разбудил Максима. Холодная испарина покрыла его тело, содрогающееся мелкой дрожью. Детские глаза наполнились страхом и слезами.
– Не страшись. Это не к тебе. – тихо, будто тоже боясь, пытался успокоить Кавес.
– Что это было?
– Смерть забрала кого-то поблизости. Ты научился чувствовать её появление.
– Это можно заранее ощущать?
– А зачем? Хочешь избежать её? Даже с моей помощью это сложно. Тебе надо учиться.
– Учиться?
– Дай мне немного свободы, и я покажу тебе пару фокусов.
– Нет, ты злой!
– Разве? А что есть зло?
– Плохие дела, советы, желания. – уверенно ответил Максим.
– Ошибаешься. Нет зла и добра. Есть лишь сделанный выбор и его последствия. А вся ваша мораль относительна и индивидуальна.
– Но ведь есть добро! – наивно воспротивился Максим.
– Приводи примеры, а я их опровергну.
– Нужно уступать место старшим. Это хорошо, правильно.
– Ха, а ты смешной. Уступать лишь потому, что старше? По возрастному признаку? Это не логично! Вот если он трудился раньше, принёс пользу обществу, то проявление уважения ещё допустимо. А откуда ты знаешь наверняка, что перед тобой трудящийся в прошлом человек? Да и вообще, ваш мир слишком мягкий, не то, что раньше. Разве он дожил бы до этого возраста лет эдак пятьсот назад? Значит, он в большей степени был бы мёртв, чем жив, а вот ты наоборот. Тогда он в большей степени мертвец, иллюзия, чем ты. И тогда зачем уступать вообще?
– Но также неправильно!
– Для кого? Для тебя? С детства вбитые шаблоны поведения, не более.
– Ну, убийство же зло однозначное!
– Да ладно?! А убийство во имя веры? К Святым, тьфу, причисляют! А во имя Родины? Героем называют! Хотя тоже убийство, по сути, что и любого другого человека. И где ваша мораль?
– Самоубийство! – отчаянно пытался спорить Максим, понимая, что Кавес найдёт, что сказать и в этот раз.
– Ритуальное самоубийство самураев смывает позор, значит, это хорошо, с точки зрения их морали. Да и солдат, подорвавший себя и врагов гранатой, считается героем. А если воевали ещё и против иноверцев? Тогда ещё и святым назовут его! И где ваша мораль? Нет понятий «хорошо» или «плохо», поэтому, соответственно, понятия добра и зла пропадают.
Этот спор, может, и продолжился бы, но с кухни раздался оклик матери, зовущей Максима. Сквозь её улыбку и поздравления чувствовались скорбь и тревога. За окном стояла машина реанимации, а санитары уже не спеша несли тело на носилках. Как позже будет написано в некрологе: «…от инфаркта миокарда скончался многоуважаемый заместитель главы администрации города». День был полон поздравлений со стороны семьи, даже позвонили некоторые одноклассники. Но гнетущее состояние не покидало Максима. Утренний крик и последующий диалог с Кавесом не давали покоя. Желание научиться чувствовать Смерть и бороться с ней было велико, но останавливал страх перед Кавесом, который не раз проявлял жестокость в своих мыслях.
– Ну же, даруй мне немного свободы; обещаю, ты не пожалеешь. Лишь пара безобидных фокусов, не более того. – всё не унимался Кавес, взывая к Максиму.
– Ладно, делай, что нужно, но только не вреди никому. – сдался Максим.
Восприятие изменилось, став более ярким, острым, наполненным жизнью, лишённым серости и уныния. Было ощущение, будто весь мир задрожал, как водная гладь от удара. Тело Максима стало необычайно лёгким, взмыв в воздухе, а его волосы слабо заискрились. Сам же мальчик испытал дикий, неподдельный страх, переходящий в ужас. “Я никогда не вернусь назад?” – пронеслось у него в мыслях.
– Шеер геол! Рааф маор! – властным голосом произнёс Кавес, смотря на пролетающую мимо окна птицу.
В тот же миг её тело мешком повлекло вниз, а следом его разорвало. Мелкие кровавые кусочки плоти, покрытые перьями, разлетелись в разные стороны, испачкав несколько окон. Взгляд Кавеса направился на старое, почти высушенное дерево, стоящее во дворе.
– Шеер геол! Даор кэнар! – с той же властью в голосе произнёс он, и дерево вспыхнуло, словно спичка.
Мир снова задрожал, после чего все краски снова стали тусклыми, как раньше. Теперь Максим с ужасом осознавал себя и Кавеса вместе, как единый организм со сложным, двойным сознанием. В этот раз тьма и холод не поглотили его, поэтому он видел и слышал всё, что происходило вокруг. И страх, смешанный с любознательностью, вылился в мысленный вопрос: "Как?".
