Желтая многоэтажка одной стороной выходит на улицу. Моя семья жила в маленьком переулке за многоэтажкой. Она построена совместно провинциальным обществом писателей и театром песни и пляски как общежитие. Но писатели здесь почти не жили, только артисты. Дацзыбао на стене дома сменялись трижды в день. Их наслоение достигало толщины трех досок! Дацзыбао на этом доме в сравнении с другими вызывали беспредельный интерес у прохожих, а для простого населения нашего переулка поставляли богатый материал для веселых увлекательных бесед. Писатель Н. — бродяга по природе, артистка такая-то всегда была «драным башмаком», певица такая-то — любовница В.… Некий деятель из кругов культуры и искусства, как достоверно известно, обладает «дурными качествами», ведет темные дела и способен высосать из пальца все, что угодно, с помощью дацзыбао разоблачен принародно. Простые городские жители потешались вдвойне. Об этом передавали из уст в уста и переписывали, без устали отводили душу.
— На желтом доме есть какие-нибудь интересные дацзыбао?
— Быстрей пошли, посмотрим, там расписали, как живет Н.!
— Да? Тогда сейчас поужинаю, и можно будет сходить!
— Сейчас как раз кто-то наклеивает новые дацзыбао, если ты поужинаешь и потом пойдешь, то едва ли уже увидишь!
— Тогда я не буду ужинать!
Родителям живших в нескольких переулках семей не однажды приходилось хватать за руки или за уши своих детей — учащихся младших и средних школ, мальчиков и девочек — и утаскивать домой, жестоко избивая и предупреждая их, чтобы больше не читали дацзыбао на желтой многоэтажке. Боялись, что мальчики и девочки из тех дацзыбао наберутся всякой дряни. Но даже побои не приносили пользы. Мальчики и девочки после избиений с трудом меняли «дурные привычки».
Каждый раз, когда я проходил мимо желтого дома, всегда хотелось остановиться и почитать те дацзыбао. У меня семнадцатилетнего юноши, были очень смутные представления о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной вроде бы что-то знал и вроде не знал, чувствовал, что, раз это тайна, то стыдно интересоваться. В глубине сознания копошилась зависть. Так как в романах не пишут о том, что бывает между мужчиной и женщиной, а в дацзыбао пишут, и поскольку те мужчины и женщины не персонажи из романов, а персонажи, которые живут в желтой многоэтажке (к тому же, если я захочу, то, когда он или она будет входить в дом или выходить из него, могу безнаказанно крикнуть что угодно ему или ей, плюнуть в лицо ему или ей), то я могу косвенно получить моральное и даже физиологическое удовлетворение. Я часто читал их с душевным трепетом и покрасневшим лицом.
В те годы я сильно увлекался стихами. В стихах юношей, как и в их снах, часто: проявляются признаки психологии Фрейда. Я всей душой мечтал стать большим поэтом. Я начал создавать стихи, в которых боготворил красивых женщин. В дневник записывал строки, кричащие о неразделенной любви.
Я почитал одного провинциального поэта средних лет, проживавшего в желтой многоэтажке. Купил два тома его стихов. В провинции он был известен эмоциональными стихами. Он определенно был подвержен влиянию шлягеров запада, трескотни и витиеватости. Стихи о любви писал очень вульгарно. Недавно я прочитал стихотворение «Звуки, оставляемые снегом» и подумал, что лирика о любви у него приближается к этому стандарту.
Однажды на стене желтой многоэтажки появилась разоблачающая его дацзыбао. Это были копии более десятка чувственных писем к жене в пору любви, написанных в стиле лишу.[21] Бросающийся в глаза заголовок гласил: «Посмотрите на отвратительный облик поэта».
Те стихи официально не публиковались, но я несколько строк из них помню по сей день:
Если бы я был девушкой и сегодня какой-нибудь поэт в таких стихах выразил ко мне любовь, то наверно, тронул бы мое сердце, но в то же время не вызвал бы восхищение стихотворением, в те годы такие заурядные стихи как раз обеспечивали блестящую победу на ниве любви.
