Глубокой ночью мы приехали на станцию Чанчунь. Несколько сот человек, одетых в военную форму без знаков различия, с повязками хунвэйбинов шириной в половину чи на рукавах, четкой шеренгой выстроились на перроне вокзала. В руках — большие дубинки, на головах — ивовые каски, вид воинственный. Кроме того, на перроне стояла громкоговорящая радиовещательная машина. Через мегафон внушительный металлический мужской голос вещал: «Мы — бойцы Чанчуньской коммуны! Со вчерашнего дня мы взяли под свой контроль железнодорожную станцию. Сейчас вы должны прояснить ситуацию, объяснить, кто вы такие: «небесные» или «земные».
Было очевидно, что если мы, едущие в поезде люди, ошибемся с ответом, то нечего и думать, чтобы наш поезд пропустили через станцию Чанчунь.
Однако в поезде, похоже, ни один человек не знал, кто такие «небесные» и кто такие «земные». Или это две ветви одной партии, или противостоящие друг другу партии, и на чьей стороне стоит Чанчуньская коммуна: на стороне «небесных» или на стороне «земных»? Слава Чанчуньской коммуны нам была известна давно. Они использовали единственную в провинции Цзилинь пожарную машину с лестницей, но не для тушения пожаров, а для захвата многоэтажного здания Высшей школы. Сцена борьбы, изображенная в уведомлениях, была потрясающей. Говоря нынешним языком, потрясений и волнений было по горло. А в итоге обе стороны понесли урон, ни одна из них не добилась успеха, зато дорогостоящая пожарная машина сгорела, так же как и сгорело четырехэтажное здание Высшей школы...
Но с какого же дня и с какого часа они разделились на «небесных» и «земных»? Харбин и Чанчунь самые близкие друг к другу города, и когда великая культурная революция, вступила в этап «вооруженной борьбы», то было известно, что события стали развиваться бурно и стремительно, на городской стене едва успевали сменять имена «верховных правителей». Они мелькали, как в калейдоскопе. Сегодня «главнокомандующий» Чжан разбивает «главнокомандующего» Ли, завтра Ли побивает Чжана, послезавтра «главнокомандующий Чжан и Ли, объединившись, уже бьют «главнокомандующего» Чжао, доходило до того, что персонажи, заклейменные, как хамелеоны, иногда не успевали перекрашиваться, не успевали покинуть реакционный лагерь и переметнуться в прогрессивный, не успевали обратить оружие против своих и перейти на сторону врага.
Ни в одном вагоне не было человека, способного ответить на поставленный вопрос.
Радиовещательная машина в виде сидящего льва была похожа на сфинкса. В ночной темноте свет фар машины, как огромные глаза, пронизывал поезд, ожидая нашего ошибочного ответа, чтобы потом ринуться на него и разнести в клочья. Но особый страх нагоняли на нас те несколько сот «рыцарей», стоявших с дубинками в руках и хмуро посматривающих на нас из-под ивовых касок. Это было отборное и хорошо вооруженное войско, мы же представляли собой безоружное и неорганизованное сборище. Кроме того, мы были оторваны от родной земли, находились в пределах их территории. В случае штурма они могли быстро получить большое подкрепление, и если нас не истребят, то это будет чудо!
В нашем вагоне стояла мертвая тишина, люди в тревоге плотнее прижались друг к другу. Думаю, что и в других вагонах тоже не могли не чувствовать себя в смертельной опасности.
Даже паровоз, казалось, испугавшись, перестал пускать пары.
«Сфинкс» нетерпеливо в повышенном тоне сделал предупреждение:
— Вы должны дать ясный ответ, кого вы поддерживаете: «небесных» или «земных»? Даем вам три минуты на размышление! Если через три минуты вы не ответите, мы вытолкаем поезд со станции Чанчунь!
Она сказала мне:
— Возьми на себя инициативу, ответь им!
— А что отвечать? Я ведь тоже не знаю, на чьей стороне Чанчуньская коммуна, то ли они «небесные», то ли «земные», — ответил я, думая про себя, что пусть лучше возглавит это дело кто-нибудь другой.
— А ты не отвечай напрямую, ты прокричи, что мы решительно поддерживаем революционных бойцов Чанчуньской коммуны! — сказала она.
— Ты что, не поняла? Они требуют, чтобы мы ответили четко. Ты что, не понимаешь смысла слова «четко»? — упирался я.
А она твердила свое:
— Ты честно скажи, что боишься ввязываться в это дело!
Я откровенно признался:
— Да, я боюсь!
Она продолжала подстрекать меня:
— Ты не бойся! Ты выкрикни то, что я сказала, разве они смогут вытащить тебя из вагона?
Подумавши, я понял, что если крикнуть так, как она предлагает, то действительно мне не будет грозить никакая опасность. Однако не хотел так просто повиноваться ей, и спросил:
— Тогда почему ты сама не выкрикнешь?
