За время, прошедшее с тех пор и по сей день, я часто задумывался над таким вопросом: почему китайские самые феодальные и самые ханжеские взгляды на половой вопрос в среде самого «революционного» поколения — хунвэйбинов — сами по себе развились до аскетизма? Почему в возрасте, когда в их собственных сердцах пышно расцветают чувства любви, они, можно сказать, не мученически переносили духовную пытку, а почти осознанно выполняли обет аскетизма? Не была ли их враждебность к людской любви своего же поколения и ее попрание подсознательным сопротивлением, что в те годы они сами не могли понять? Если это увязать с традиционной культурой, то это будет притянуто за уши. Если заключить, что то была хунвэйбиновская верность, то будет слишком метафизично. Возможно им выпала такая доля: с одной стороны, все громить, а с другой стороны, — жестоко обращаться со своим поколением? Они были похожи на «затравленного волка», талантливо созданного литератором Хай Саем, не так ли?
Образ «затравленного волка», созданного Хай Саем, как я думаю, будет как раз то определение, которое больше всего соответствует китайскому поколению хунвэйбинов. Воплощенная в них человеческая природа на самом деле проявилась в крайне жестокой революционности поколения хунвэйбинов, воплощенная в них волчья свирепость явилась именно той человеческой натурой, которая в искаженном виде вошла в поколение хунвэйбинов. Все перевернулось. Вроде бы божества и вроде нет, вроде люди и вроде нет. Слова Хай Сая «затравленные волки» можно полностью заимствовать для того, чтобы приблизительно обозначить эпоху хунвэйбинов. Хунвэйбины считали, что они богохранимое воинство, призванное спасти человечество, но их пуповина оказалась связанной с грешным миром, которую они не сумели разорвать. Хунвэйбины также считали себя истинными людьми, обладающими семью чувствами и шестью страстями, то есть всеми человеческими эмоциями, но великая культурная революция подняла их так высоко, что они уже пошли по ложному пути, им самим уже трудно было спуститься вниз с легендарной нирваны. Заставить самих осознать, что пора им стать обыкновенными людьми, было труднее, чем уговорить море успокоиться. Сами они уже не были способны сделать это. Только потом жизнь помогла им отступить.
Финал любовной пары, о которой я говорил, оказался трагическим. Девушка воспользовавшись родительскими связями, перевелась в Дацин, но сердце не зарубцевалось и в конечном счете нервы сдали. Она выбросилась из окна второго этажа больницы, пытаясь покончить жизнь самоубийством, однако насмерть не разбилась. Позвоночник раздробился на несколько частей, но она не умерла, живет по сей день, только стала живым трупом, ее тело в нескольких местах скреплено трубками.
А того парня еще до ее отъезда с командира взвода разжаловали до рядового бойца и послали разнорабочим в столовую. Когда она уехала, он каждый день ходил, как в воду опущенный, похоже у него помутилось сознание, он замкнулся, онемел, как камень.
Во время уборки урожая в роту приехала партия знакомых из Пекина. Одну из девочек этой группы определили в столовую. Ему часто приходилось работать вместе с ней. Он раскатывал тесто, она делала пампушки. Но при этом почти все время молчали. Ему ни с кем не хотелось разговаривать. Она, видя его хмурое лицо, боялась первой заводить с ним разговор.
Однажды они вместе работали в ночную смену, готовили пищу для трактористов и комбайнеров.
Он молча, с удрученным видом, раскатывал тесто, да так нажимал на скалку, что стол раскачивался, казалось, что он хочет развалить его. На глазах у него были слезы, они капля за каплей падали на стол.
Он тогда получил из дома письмо и узнал о несчастье своей подруги.
Та девочка из Пекина встревожилась и испугалась, как можно осторожнее спросила его:
— Что с тобой?
И вот тогда, обхватив голову руками, пряча лицо, он излил свое горе.
Он рассказал ей о своей любви...
Она высказала ему свое глубокое соболезнование...
В ту ночь он нашел человека, который смог понять его. Он очень нуждался в таком человеке...
Он доверил ей свой дневник. В нем он писал о своей любви, о позоре и унижении, которые она ему принесла, о ненависти ко многим людям, которые его опозорили....
С той ночи отношения между ним и пекинской девочкой улучшились. Всего лишь улучшились и не больше. Кроме нужды в понимании и получении этого понимания, кроме необходимости сочувствия и получения сочувствия, кроме сострадания, никаких других более сложных взаимных отношений у них не возникло. По его мнению, понимание, сочувствие и сострадание честной девочки было достаточной точкой опоры для того, чтобы жить дальше. Она, по ее представлениям, уяснила, что все это важно для него, и, будучи по природе честной, с превеликим удовольствием играла роль святой Девы Марии.
При людях они по-прежнему никаких разговоров не вели. Когда один раскатывал тесто, а другая лепила пампушки, они тайком обменивались записками. Она писала ему успокаивающие слова, он в своих записках выражал слова благодарности. И все. И больше ничего.
