Я чуть-чуть приоткрыл глаза и увидел, что на ее губах застыла сладкая, чистая улыбка. Кажется, она спала безмятежным сном.
Однако ее маленькая ручка снова сильнее стиснула мою руку.
В вагоне было тихо-тихо. В вырезе платья я увидел ту часть тела, которая находится между грудями и которая волнует мужчин, а также краешек цветного лифчика.
Я сразу закрыл глаза.
Мне представилась маленькая тихая комната, уютная кровать, обнаженная юная девушка — вроде она и в то же время не она. Какой-то юноша стоял перед нею на коленях, целуя ее обнаженное тело. Тем юношей был я, и вроде бы не я. Такая картина, которая возникла в моем мозгу, наверно, прежде родилась в сознании. А может быть сознание здесь вовсе не причем, то была картина, описанная в каком-нибудь произведении иностранного автора и зафиксированная памятью? Даже можно утверждать, что такое могло быть только в зарубежном произведении. И уж никак не в китайском: такое описание почти всегда считалось порнографическим и порочным. Ничего подобного я не встречал в прочитанных мною в те годы китайских книгах. Любовь революционеров и других героев в романах, вышедших из-под пера китайских писателей до шестидесятых годов, была священна и чиста. Никаких чувств и страстей как бы не было. В их изображении любовь — это поцелуй, объятие, пожатие руки.
По прошествии многих лет я снова перечитал «Овода» и, наконец, понял самого себя, каким я был в то время. Когда Феличе узнал Джемму, он душой и телом пережил самую мучительную ночь, и тогда встал на колени перед кроватью той девушки-цыганки, с которой сожительствовал, и у него случился нервный стресс, он долго целовал ее руки. Она очень любила «Овода», но он ее не любил. Хотя иногда испытывал потребность в ее теле, как ребенок, нуждался в ее любви. То были крайние себялюбие и жестокость героической личности.
Я, кто в ту ночь великого шествия стремился добраться на поезде до Пекина, тогда хотел быть выше «Овода» в сотни раз. Так как все мои неправильные поступки, бесчестные похотливые мысли целиком и полностью появлялись потому, что я незаметно по уши влюбился в ту девочку, которую держал в своих объятиях — хунвэйбинку средней школы с короткими волосами, лицом-яблоком и узкими чистыми глазами.
Я не считал, что мои поступки выходят за пределы правил. Я никогда не раскаивался в них. Но сейчас признаю, что тогдашние мои мысли по отношению к ней в действительности были похотливыми. Они не ограничивались рамками спокойной комнаты, уютной кровати, поцелуями обнаженной девочки. Они безнаказанно ширились, разбивая узкие рамки, все сливалось в единый поток: тысячи видений, сотни ситуаций, безумные действия, все хаотично, все без купюр. Их можно сравнить с большим эротическим представлением, смонтированным специалистами. Выдержки из эротических описаний в «Молитвенном коврике» прошли перед моими закрытыми глазами...
Только недавно я узнал, что те четыре желтых брошюры, которые были найдены в куче конфискованных книг и, как величайшее богатство тщательнейшим образом прочитывались каждым из моей команды братьев-хунвэйбинов, относятся к одной из четырех так называемых великих литератур Китая.
Если мои мысли, которые возникли по отношению к ней, сравнить с моими действиями, то эти действия можно отнести к разряду сдержанных, целомудренных и скромных, когда обнимая девушку, мужчина остается спокойным. Для молодого семнадцатилетнего юноши, если он, как я, «имел счастье» во время великой культурной революции от корки до корки прочитать один из четырех шедевров китайской литературы, если он, как и я, прижимал к себе молодую, свежую, как вишенка, девушку, а она понимающе нисколько не возмутилась моей близости, а, наоборот, почувствовала некую радость, переживания этих действий были в десятки, в сотни раз сильнее греха, родившегося в мыслях!
Я сильней и сильней сжимал ее разгоряченную кисть. Все плотнее обнимал ее гибкую, как тростинка, талию. Моя грудь все теснее сдавливала ее полные шары на груди.
Если бы позади меня не было жирной спины человека, о которую я опирался, как о стену, мне кажется, что я ни за что не выдержал бы испытания и рухнул от такого мощного напора. Если бы в вагоне были только я и она, я думаю, что способен был бы, как разбойник, силой лишить ее целомудрия, если бы она даже сопротивлялась.
А теперь хочу поговорить о полах. Поговорить о взглядах на моральные принципы и нравственные нормы хунвэйбинов насчет противоположных полов во время великой культурной революции.
