— Я каждый день буду навещать вас. Я не позволю, чтобы вы чувствовали себя в заключении одиноко, — сказал он опять милым голосом.
Он коснулся губами моего лба. В этот миг музыка оборвалась. Оказавшись рядом с мужем, я рассказала ему, что англичанину все известно.
— Потихоньку-помаленьку Мата Хари нужно идти на покой, — хихикнула я.
Впрочем, через пять дней разразилась война, и господину Дж. так и не представилось возможности засадить меня за решетку.
Это, я полагаю, случилось декабрьским утром, в воскресенье, поскольку мой муж не пошел на службу. Неожиданно раздались громкие, настойчивые стуки в дверь.
— Пора, — сказал мой муж и показал на ванную комнату. Как мы давно условились, я пошла в ванную, закрыла двери, открыла полностью кран, и ванна стала наполняться горячей водой.
Ванные в английских домах были оборудованы тогда газовыми кипятильниками, и во время работы они глухо потрескивали. Сам кипятильник был большой, и, когда его включали, оттуда вырывалось высокое голубое пламя.
Я как можно громче запела «За рапсовым полем спускается солнце». При этом я вынула спрятанные в стопке носовых платков секретные бумаги, разорвала их на пять-шесть частей и стала сжигать. Как раз за неделю до этого мы принесли некоторые бумаги из консульства, и они были сложены на полке между большими банными полотенцами.
Бумаги хорошо горели, и вскоре вся ванная была усеяна клочками пепла. При сгорании, естественно, появляется и запах. Я открыла окно, чтобы полотенцем выгнать запах наружу. К счастью, окно ванной выходило в сад, где никого не было. Далее если бы там курили, этого никто бы не заметил. Я была вынуждена петь, пока сжигала бумаги и выгоняла запах через окно.
Тем временем муж пытался выиграть время, занимая разговором вошедших к нам пятерых англичан в форме. Через десять минут все бумаги обратились в пепел, и лишь несколько его клочков покоились на воде, запах тоже улетучился. Муж: постучал в дверь. Я поспешно намочила волосы, взлохматила их, юркнула в халат и с невинным выражением на лице вышла из ванной. Облаченные в форму полицейские и военные поднялись мне навстречу.
— Наши страны находятся в состоянии войны.
Вас вскоре отправят в лагерь. Нижайшая просьба не покидать следующие двадцать четыре часа свой дом. Самый старший по чину офицер был подчеркнуто вежлив. Я изобразила испуг, вся в слезах спрятавшись за спиной своего мужа.
— Ну что ты, не бойся, — успокаивал тот свою юную, наивную и ничего не соображающую жену.
— Мне очень жаль вас, мадам, но все же не беспокойтесь. Британская империя является благородной страной. Хоть мы и должны вас интернировать, но даже в лагере вам будет хорошо, — учтиво добавил офицер.
В иностранном фильме женщина в таких обстоятельствах непременно упала бы в обморок, то так далеко я не стала заходить. Позже я узнала, что госпожа Мото на самом деле лишилась чувств, но я лишь изображала испуг, когда прижималась к своему мужу.
После их ухода муж поинтересовался, все ли я сожгла.
— Все выполнено, как было приказано, — отрапортовала я ему.
— Ты сыграла как настоящая актриса, — похвалил он меня.
Здесь я должна рассказать об одном из наших боев. Юношу звали Ибрагим, и ему было шестнадцать лет.
Один наш беззубый слуга неожиданно заболел. Отправился к брадобрею, но получил солнечный удар. В Калькутте свое ремесло брадобреи справляют прямо на улице под палящим солнцем. Посетители усаживаются на землю, где им и стригут головы. Вот так, приводя себя в порядок, и лишился чувств наш беззубый слуга.
Хотя он утверждал, что ему около тридцати пяти, по моим прикидкам, ему было далеко за шестьдесят.
Ибрагим приходился ему племянником и был миловидным парнем — высокий, довольно смуглый, с белыми зубами. Его отличала свежесть юноши, который вот-вот станет мужчиной.
Он ревностно почитал меня, и повар рассказывал, как юноша хвастался дома: «Наша мэм-саиб самая красивая, самая умная и самая добрая среди тех мэм-саиб, что есть в Калькутте. Она настоящая богиня».
Все звали его «бой», и, похоже, ему нравилось, что я постоянно называла его Ибрагимом.
— Ты первая любовь Ибрагима, — шутил мой муж. Когда мы находились под домашним арестом, он вместе с Викки старался снабдить нас фруктами и пирожными. При этом он рисковал жизнью…
Когда после начала войны мы без гроша в кармане должны были отправляться в лагерь в Гималаях, он добился того, чтобы сопровождать нас.
Мой муж объяснил ему, что мы не сможем платить ему.
«Пайса нахи манта». «Я не возьму денег», — отвечал тот и целых девять месяцев, что мы провели в лагере близ Муссури в Гималаях, не отходил от нас.
Он охотно оказывал ту или иную любезность и другим, и благодаря его усердию все его любили.
