– Останови машину! Останови, говорю!.. – поспешно распахнув дверь автомобиля, она почти на ходу выпрыгнула из него. Подбежав к сыну, упавшему лицом в серую глинистую пыль, подняла его на руки и понеслась в дом. По пути схватила в охапку понуро сидевшего на корточках у обочины сонного пятилетнего Алгыса:
– Собирайтесь, птенчики! Уедем вместе. Там тепло, солнце, яблоки…
– Маайыс, уезжай! Не береди детям душу… Не отдам, не отдам мальчишек! Погубишь ведь…
– Саргы, эдьиий, благослови нас на новую жизнь. Прошу тебя! – Майя, судорожно обняв сестру, медленно сползла на колени. – Береги Тимку с Айааной…
Младшие мальчики, оживленные внезапной переменой обстановки, ринулись собирать разбросанные по полу игрушки. Собирать-то особо было нечего. Они всегда жили скромно.
– Убаай[8] Тимир, эдьиий Айаана, мы привезем вам большие красные яблоки. Дядя Сабдулла рассказывал, что у него в саду много-много яблок. А еще мы будем кататься на верблюде, – Алгыс с Айталом, крутясь возле старшего брата, радостно щебетали без умолку. Обычно всегда веселый, задиристый Тимир, насупив брови, молчал. Им с сестренкой, выросшим в заботе большой родни, не привыкать к разлуке с кочующей матерью. Ее всегда не хватало. Но она хочет разлучить с братьями, увозит их к горбатым верблюдам. Сестренку жалко. Он-то точно знает, как сильно Айаанка будет скучать по матери и спрашивать его, с надеждой заглядывая в глаза, когда мама придет. «Не нужны нам яблоки», – хотелось крикнуть ему изо всех сил, но комок безысходности застрял в груди. В его черносмородиновых глазах, вместо привычных живых огоньков, блеснула слеза. Тимирхаан отвернулся. Краем глаза он увидел под длинными шторами маленькие босые ноги. Майя, осторожно раздвинув плотные гардины, замерла перед фигуркой дочери, залитой блестящими лучами восходящего солнца. Кончиками пальцев коснулась пушистого ореола волос, взлохмаченных от сна, и уткнулась губами в теплую золотую головку девочки, с замиранием сердца смотревшей на нее снизу вверх.
– Устроимся, и я вас заберу… – выдавила тихо она, отводя взгляд. Через секунду хлопнула дверь веранды, в окне промелькнула выпрямленная спина уходящей Майи. Девочка мокрым от слез лицом уткнулась в живот застывшей у окна Саргылааны и, жадно вдыхая родной запах, прошептала:
– Эдьиий, почему не ты моя мама? Ты нас никогда не бросаешь. А мама… мама…
– Не плачь, Айаана, не надо. У нас, якутов, не принято провожать в дальний путь со слезами. Аньыы![9] Ты осе-нью в школу пойдешь, купим тебе школьную форму, бантик белый. Будешь у нас Кэрэ куо[10], – Саргылаана прижала к себе племянницу, силясь подавить тяжелый вздох.
Майя, с повисшими на ней младшими сыновьями, словно на двух крылах, поспешила к машине. Загрузив внезапных пассажиров с наспех собранным рюкзаком, газик с нетерпеливым урчанием тронулся в путь. Серое облако пыли зависло в неподвижном воздухе над грунтовой дорогой. Дом на пригорке затих, прислушиваясь к удаляющемуся гулу мотора и тайно благословляя оторванные от вековых корней свои истонченные побеги.
С того жаркого июльского дня родня Чугдаровых пребывала в томительном ожидании. Майя, обещавшая дать телеграмму, когда доберется до Ташкента, на связь не выходила: ни письма, ни телеграммы. Дни, тянущиеся в полном неведении, ничего не предвещали. Августовское высокое небо, отражаясь в каменистой речке, безмятежно повисло над Таас Оломом. Сенокос закончен, скот выпущен на скошенные совхозные угодья. Последние летние деньки, как легкий вздох облегчения и передышки, погнали тружеников запасаться на долгую зиму таежными витаминами. Лишь старики да курицы, кряхтя, остались за главных хозяев подворья. Село словно вымерло.
– Айаана, погляди-ка! Это кто расхаживает по двору? Не таай[11] ли Сэмэн? Что его привело в такой день, вроде на рыбалку собирался в Дэлим, – вглядываясь в сторону дома, заслонив глаза ладонью от прямых лучей закатившегося солнца, спросила Саргылаана.
– Таай! Таай, мы здее-есь! – сорвав платок с головы и подпрыгивая, девочка замахала руками.
– Ну-ка, осторожно! Ягоды опрокинешь… Целый день собирали, не разгибаясь. Айа-айа[12], спина моя… Туес[13] не забудь, – Саргылаана, хромая от долгой ходьбы и раскачиваясь в обе стороны под тяжестью полных ведер на руках, устало побрела к дому.
– Тыый[14], Байанай[15] расщедрился! Глянь, смородина-то еще не опала, оказывается, – удивился Сэмэн, забирая у сестры поклажу с крупными золотисто-черными горошинами. – А какая наливная!
– Матушка-природа нынче нас не обделила. Прошлогодний куст разросся, прогнулся весь под обилием ягод. Вот никто и не заметил, видать. Сэмэн, туох сонун?[16] – предчувствуя неладное, спросила Саргылаана, глядя в упор на старшего брата.
– От Маайыс есть вести? – вопросом на вопрос задумчиво ответил Сэмэн.
– Не тяни, рассказывай…
