– К соседям только что из города приехали родственники. Говорят, в Москве переворот. Знакомые по телефону из столицы сообщили. Боятся, что и в Якутске могут быть волнения. Помнишь, драку на озере, студенты на улицу выходили? Вот они с детьми на всякий случай и сбежали подальше.
– А в новостях что рассказывают? Тимир, включи-ка телевизор. Тимирка! Опять куда-то запропастился, сорванец! – с голубого экрана полилась знакомая музыка. Танцевали прекрасные лебеди Чайковского.
Неожиданная новость о таинственном перевороте в сердце Родины к ужину достигла каждого дома в Таас Оломе, оторванного от цивилизации. Встревоженная всерьез Саргылаана, с раздражением разрываясь между бесконечными деревенскими хлопотами и телевизором, переключала кнопки с первого канала на второй. По центральному телевидению вот уже третий день подряд крутили балет «Лебединое озеро». Нехорошие предчувствия, устремленные в Узбекистан, откуда вот уже месяц не было вестей, не давали ей покоя. Дел было полно, ведь действительно в суровой Якутии летний день год кормит, а у нее все валится из рук. Сидя перед телевизором, невольно вспомнила свою юность, как в один ноябрьский день всех студентов, кто был в общежитии, загнали в читальный зал и сообщили о смерти генерального секретаря партии Леонида Ильича Брежнева. Потом в той же читалке, набитой всерьез испуганными студентами, по телевизору смотрели трансляцию похорон. Народ прощался со своим вождем, многие студенты плакали, и каждый думал как дальше будет жить страна без Брежнева. На следующий день солнце встало, и жизнь потекла своим чередом. Ничего не изменилось, и это очень удивило юную Саргылаану. Затем один за другим умерли Андропов и Черненко, которых многие молодые люди даже не успели узнать. «А может, Горбачев…?» – стыдливо отгоняя тайную надежду, она уставилась на экран. По телевизору лебеди в пышных пачках плавно взлетали под самую известную музыку, унося на нежных крыльях ее тревожные мысли в пустынные дали… Слух о путче в Москве подтвердился лишь спустя несколько дней.
О своем детстве мы с братом предпочитаем умалчивать. Порой я задумываюсь, а было ли оно у нас? Детство наше – более, чем уличная вольница, это открытый мир без границ и условностей. Для Алгыса детские воспоминания, как большое приключение под стук вагонных колес, а для меня – немая боль в глазах матери. В те непростые времена многие семьи стали бедными, а наша мать с рассвета до темна вкалывала за проживание и пропитание. Нам в чужой среде, уже с первых дней предоставленным самим себе, приходилось самостоятельно учиться выживать. Подобно северному тонкому тальнику, который гнется и не ломается на ветру, мы усваивали, с достоинством и с честью сохранять себя в диких условиях. Мамины рассказы про большую родню и снежную родину придавали нам силу. И тогда казалось, что устоять на зыбком песке легче, чем на жгучем снегу.
Мы с братом до 14–15 лет не ходили в школу. Я понимаю, что в наш век это сродни дикости. Но это случилось: нищета, голод, холод, побои и побеги – реально пережитые нами испытания, как в фильме «Миллионер из трущоб». Такова была суть времени, тяжким бременем бедствий выпавшего на нашу долю. Мы, дети из руин разрухи, вынуждены были столкнуться лицом к лицу с вызовами лихого безвременья.
Конечно, мама отдала нас в школу, в ту, которая находилась поближе. Поскольку мы с братом были погодки, из-за трудных жизненных обстоятельств Алгыс в первый класс пошел с опозданием вместе со мной. Учились мы то ли на узбекском, то ли на каракалпакском языке, я уже не помню, да и проучились мы там недолго. У мамы не было возможности устроить нас в русский класс. Надо было каждый день ходить далеко, уводить-приводить в другой микрорайон. Мы многого не понимали из того, что говорили на уроках. Хотя в русской школе нам тоже было бы трудно учиться, ведь и русский язык мы понимали кое-как. Скорее, матери было бы легче общаться с русскоязычными учителями. В нашей школе ей было сложно. При том, что на улице все взрослые знали русский язык, учителя же могли делать вид, что не понимают. То, что мы каким-то образом общались, играли с дворовыми ребятами, в школе не срабатывало. Многие принимали нас за своих из-за нашей монголоидной внешности, а если мы не понимали их речи, – отходили и в свои игры больше не звали. Брат меня учил: «Если не понимаешь, лучше не отвечай. Пусть думают, что мы глухонемые». С утра до вечера мы оставались одни. Мама, вечно занятая поиском работы, за любое место держалась зубами. Домой приходила поздно вечером, уставшая, и сразу начинала готовить нам еду. На наше воспитание у нее не хватало ни сил, ни времени. В редкие минуты беззаботного общения мы втроем лежали в обнимку и вспоминали брата Тимку, сестру Айаану и всех-всех, кого оставили в далекой Якутии.
