Слуги проводили Изе до портшеза, и бедняга никогда в жизни так не радовался, как убравшись оттуда. Он решил никому не рассказываться о случившемся, не зная, к каким последствиям для него это может привести.
На следующий день в дом врача явился какой-то лакей в незнакомой ему парадной ливрее и спросил, как он себя чувствует после кровопускания человеку в белом.
И тут Изе решил, что не следует больше молчать, и все рассказал. Затем начали разыскивать тот самый белый дом и долго не могли ничего найти. Изе и носильщики портшеза его отыскали; туда вошли и стали там все осматривать; в доме не было ни души и никаких признаков того, о чем рассказывал врач. Самое интересное, что соседи уверяли, будто эту дверь давно не открывали, и они не видели ни людей в белом, ни мастеровых. Медик решил, что черти сыграли с ним злую шутку.
То была проделка г-на де Мёза и дюжины таких же сумасбродов, как он: они устроили складчину, чтобы собрать довольно значительную сумму, и устроили розыгрыш. Один из приятелей согласился, чтобы ему пустили кровь; другие играли разные роли и как безумные смеялись над испугом бедного Изе.
Проказники держали все в тайне, чтобы устроить себе славное развлечение. Ночью они проникли через сад в этот дом, принадлежавший одному из них, и устроили все так, как вы уже знаете.
Господин де Мёз рассказал мне эту историю два месяца спустя.
Мадемуазель Аиссе догадалась обо всем первая. Она не стала напрасно пугаться и почувствовала, что за этим кроется злая шутка. Мы не хотели ей верить, и все-таки она оказалась права.
А теперь я вынуждена рассказать об одной неимоверной глупости, причинившей мне больше зла и вреда, чем тысяча шалостей, ибо в ту пору общество не прощало тех, кто оказывался в дураках.
А именно это случилось со мной!
Господин де Мёз начал пренебрегать мной, и я это заметила: моя любовь никогда не была слепой. Я размышляла над тем, как сделать так, чтобы меня не бросили и дело не дошло бы до разрыва наших отношений, все неприятные последствия которого достались бы мне одной; это было трудно.
Каждый из нас по отдельности ездил к герцогу де Жевру, заболевшему в Сент-Уане и принимавшему там всю Францию, лежа в постели, как роженица; то была презабавнейшая комедия. Все тогда были без ума от вырезания по картинкам и от вязания бантов; слава Богу, эта дурацкая мода уже прошла.
Герцог де Жевр, невероятно безобразный кривобокий коротышка, покоился в кровати, украшенной лентами и кружевами, среди цветов, а под рукой у него лежали картинки для вырезания и банты; вокруг него теснились друзья в сюртуках, камзолах и штанах зеленого цвета; рядом стояли столы, всегда накрытые на двадцать персон; все было невероятно роскошным и зеленого цвета.
Порой герцог вставал и сидел в спальном кресле, обитом зеленой камкой, кутаясь в зеленое покрывало, надев на голову серую шляпу с зеленой каймой и зеленым вздернутым плюмажем и держа в руках огромную охапку полевых цветов.
Представьте себе это зрелище и вообразите, о чем можно было говорить, находясь рядом с подобным уродом!
У герцога д’Эпернона, его брата, была другая страсть: медицина и хирургия; он хотел всех лечить и принимался сверлить череп, когда ему в руки попадал какой-нибудь потерявший сознание бедняга. В довершение всего этот эскулап женил одного из своих кучеров и заплатил ему двадцать пять луидоров за то, чтобы тот позволил сделать себе кровопускание в первую брачную ночь!
Мы с маркизом развлекли себя этим представлением и вместе возвращались в Париж. По дороге мы разговаривали, то и дело обмениваясь колкостями: г-н де Мёз попрекал меня моими требованиями — именно так всегда кончается любовь.
— Сударь, — сказала я, — я хорошо все обдумала, и, если это будет продолжаться, вы заставите меня помириться с мужем.
— Я не стану этому препятствовать, сударыня, прекрасно зная о своих обязательствах по отношению к вам.
— Я виню господина дю Деффана в самом страшном из всех смертных грехов: он наводит на меня тоску; если бы не это, ей-Богу, я не смогла бы найти мужчину, равного ему по достоинствам.
— Имею честь поблагодарить вас за эти слова.
— Прошу вас, будьте полюбезнее, маркиз: мы выставляем себя напоказ.
— Прошу вас, будьте менее требовательны, маркиза: мы выставляем себя на посмешище.
— Согласитесь, что об этом не стоит говорить.
— Согласитесь, что мы большие дети.
— Я соглашусь с чем угодно, лишь бы вы не были столь ветреным.
— Неужели?
— Именно так.
— Что ж, согласитесь, что господин Бертье вам не противен, согласитесь, что мадемуазель Аиссе познакомила вас с ним в надежде, что он сможет развеять вашу печаль.
— Возможно.
— Согласитесь, что вы попросили Бертье, чтобы он вам больше нравился, аккуратнейшим образом срезать две длинные букли с парика, которые его старят.
— Я не возражаю.
— Как! Вы это не скрываете?
— Зачем мне это скрывать? Я знаю, что вам такое безразлично, а мне тем более; не можете же вы полагать, что стыдно заниматься буклями парика.
