Супруга была дочь довольно посредственной актрисы Данкур. Ла Поплиньер влюбился в эту девицу и всего от нее добился, не собираясь идти дальше, хотя и обещал ей это. Красотка поехала к г-же де Тансен, имевшей привычку вмешиваться во все, и поведала ей о своем горе. Та дала ей слово заняться этим делом и заверила бедняжку, что кавалер на ней женится.
В самом деле, приближался срок возобновления договора на откуп. Госпожа де Тансен настроила соответствующим образом кардинала де Флёри, и он заявил Ла Поплиньеру, что не продлит его договор, если тот не женится на мадемуазель Данкур. Откупщику пришлось решиться на этот брак, но, как известно, он не доставил ему радости. Ужины Ла Поплиньера пользовались заслуженной известностью; у него не только был самый лучший повар той поры, но он собирал у себя самых прославленных людей искусства, а также приближенных ко двору, соблаговолявших посещать его дом. Мы встречали там великого музыканта Рамо; художника Латура, писавшего пастелью, умелого мастера, интересовавшегося только политическими расчетами; выдающегося механика Вокансона; Карла Ванлоо и его жену, одну из самых восхитительных певиц, которых мне доводилось слышать; Мариво, вечно старавшегося набраться ума и обретавшего его, лишь держа перо в руках, а также еще безвестного Гельвеция. Все мило беседовали, но внезапно происходила очередная семейная сцена, и гости забывали, о чем говорили.
Ла Поплиньер был ревнивцем, а его жена была очаровательной кокеткой и даже больше. Один из любовников красотки ее погубил, причем тот, кто любил ее меньше всех: герцог де Ришелье. Все знают историю с его поворачивающимся камином, из-за которого тайна этой связи была раскрыта. Маршал де Лёвендаль, маршал Саксонский, а также прочие влиятельные фигуры старались их помирить (я имею в виду мужа и жену), но безуспешно. Ла Поплиньер стоял на своем, его жена была изгнана из дому, получив двадцатитысячный пенсион, и с тех пор ей так и не удалось найти себе друга. Свет, прежде осыпавший даму комплиментами, заклеймил ее; она впала в нищету и глубочайшую меланхолию. Господин де Ришелье изредка встречался со своей любовницей, что не мешало всем восхищаться его деликатностью. Как-то раз случай привел меня к этой особе, и я не узнала ее.
Мы с г-жой де Рошфор искали загородный дом в Шайо для пожилой родственницы графини и ездили смотреть все дома, сдававшиеся внаем. Нам указали на один из них, съемщица которого была при смерти, но тем не менее, как нам сказали, его можно было осмотреть.
Мы вошли туда и все оглядели; жилище было скромным. Нас провели в спальню; мы уже собирались деликатно удалиться, как вдруг из глубины алькова чей-то голос окликнул меня по имени. Я обернулась.
— Не уходите, не сказав ни слова, сударыня! Мне недолго осталось жить, и я очень рада вновь увидеть давнюю знакомую, ведь ко мне уже никто не приходит, увы!
Я подошла ближе.
— Извините, сударыня, — сказала я, — но вы ошибаетесь. Я не имею чести вас знать.
Незнакомка печально улыбнулась:
— Я госпожа де Ла Поплиньер, сударыня, а вы даже не узнаете меня.
В самом деле, эта некогда столь красивая женщина выглядела ужасно. Ее лицо было покрыто гнойными нарывами, она испытывала жестокие муки, и от нее исходил невыносимый запах; я невольно отпрянула. Госпожа де Рошфор ретировалась.
— Это великолепный урок, сударыня, — прибавила умирающая, — ваши друзья-философы не смогут преподать вам ничего лучше.
Я решила ненадолго присесть, чтобы не огорчать несчастную; она была бесконечно благодарна мне за это и, когда я с ней прощалась, сказала:
— Если вам нужен этот дом, то ждать придется недолго, я скоро отмучаюсь. Он приятный и удобный, с дивным садом; я живу здесь одна около двух лет, с тех пор как заболела, совсем одна, понимаете? Мне хотелось встретиться перед смертью с господином де Ла Поплиньером, но он отказался. Только Бог прощает раскаявшихся грешников, люди же — никогда!
Я ушла, потрясенная увиденным, и с тех пор, всякий раз, когда я бывала у ее бывшего мужа, на его ужинах и столь блистательных празднествах, у меня перед глазами стояла картина страданий этой несчастной женщины, умиравшей в одиночестве.
В доме Ла Поплиньера с утра до вечера толпились люди всякого сорта. Хозяин устраивал представления: там показывали пьесы, ставили оперы, играли комедии во вкусе хозяина дома. Я помню день, когда представляли одну из таких комедий, столь непристойную, что многие женщины едва не ушли из зала.
Дело было в Пасси. Я сидела рядом с бароном Кауницем, послом королевы-императрицы. Мы долго над этим смеялись (не над императрицей, а над пьесой).
— Сударыня, — спросил мой сосед, — вы, по-видимому, не уйдете?
— Нет, сударь, я не из тех женщин, что боятся собственной тени, и спокойно смотрю, как она уходит.
Эти слова развеселили барона; он любил остроумные шутки; этот немец был милым чудаком, и он вполне заслуживает нескольких памятных строк о нем.
